Я помню, как впервые услышал это имя — Кюнна. Звучало так, будто кто-то поджёг язык спичкой. Я переспросил: кто? Кюнна. Имя, которое не спутаешь ни с каким другим. Якутское «солнце», как выяснилось позже. И ведь правда — в молодости она была похожа на свет, который прорывается даже сквозь советские линзы чёрно-белого кинематографа.
Пронзительная красота, обострённая женственность и что-то ускользающе-трагическое — как будто она и правда знала, чем всё это закончится.
Но тогда, в 50-х, никто не знал. Или делал вид, что не знает.
Кюнна Игнатова родилась в Москве в 1934-м, но в ней текла кровь двух миров: балетной русской утончённости от матери и северной земли от отца-якута, этнографа, который после развода вернулся на родину. Фамилию она взяла от отчима — так Игнатова и появилась на афишах, в титрах, в головах мужчин, в слезах женщин.
Она не хотела быть просто красивой. Она хотела играть.
Сначала — в театральном училище имени Щукина. Потом — на сцене и в кино. Её экранный дебют был в 1955-м — в фильме «Ляна». Молодой Гайдай тогда ещё только делал первые шаги, и, как говорят, был по уши влюблён в свою партнёршу. Но это был лишь первый фейерверк. Дальше были «Долгий путь», «Планета бурь»… И тут стоит остановиться.
Потому что путь этот оказался куда длиннее, чем представлялось.
Три мужа и один выстрел в спину
Мужчин в её жизни было много. Но мужей — трое.
Первого, Вячеслава Соколова, она встретила молодой, как и полагается. Артист, красавец, энергичный — не удержались оба. В 1958-м у них родился сын Пётр. Вот только семья у артистов — это не всегда про любовь. Иногда это просто совпадение расписаний.
Семья быстро дала трещину. А потом случился он — Белокуров.
Владимир Белокуров. Народный артист СССР. Сорокалетний профессионал и тяжёлый характер в одном флаконе. Ему было за пятьдесят, ей — чуть за двадцать. Она — словно солнечный вихрь, он — монумент из гранита. На бумаге — не пара. А на деле? Она влюбилась. По-настоящему. Наверное, хотела опереться. А он хотел… владеть. Красивой женой, которую никто не трогает. И уж точно не снимает в кино.
Он ревновал её к сцене. Запретил сниматься. Хотел, чтобы сидела дома и варила борщ. А она — яркая, драматичная, созданная для камеры — варила в себе гнев. Говорят, начала пить. Сын это отрицает. Говорит, не было у неё зависимости. И я верю. Скорее, она гасла.
И тут Белокуров предложил ей вести курс актёрского мастерства во ВГИКе. Уступка? Или подачка? Но она согласилась. Потому что хоть как-то нужно было напомнить себе, что ты — актриса.
А потом появился Александр Дик.
Молодой, горячий, полный амбиций. На 14 лет моложе. Меньше раздумий — больше страсти. Кюнна влюбилась. Старый муж — смертельно болен. Новый — живой, смешной, отчаянный. Она ушла от Белокурова. Сказала прямо. А тот умер почти сразу.
Сын — Пётр — был в ярости. «Мама убила отца», — так он это чувствовал. Да, формально Белокуров был ему отчимом. Но по сути — настоящий отец. Поддерживал, любил, учил. С Александром Диком у Петра не сложилось с первого взгляда. Разница в возрасте между ними — всего девять лет. Как будто чужой парень ворвался в семью и сказал: «Теперь здесь всё будет по-моему».
И стало. Ссоры. Скандалы. Даже драки — по словам Петра. В какой-то момент Игнатова написала заявление в милицию на сына. Обвинила в избиении. Пётр уверен — это всё инициатива Дика. Он хотел избавиться от пасынка. А мать… мать поддалась.
Сын ушёл. Им больше не было по пути.
Последняя дверь
Кино её отпустило рано. В 37 лет она сыграла свою последнюю роль в фильме «Корона Российской империи, или Снова неуловимые». Это был 1971 год. Советский кинематограф всё ещё держался на костылях идеологии, но в нём уже нарастала инерция. Актрис, которым за тридцать, особенно не снимали. Особенно тех, кто не умел встраиваться в систему.
После «Короны» — тишина. Ни главных ролей, ни эпизодов. Только летние гастроли, концерты, да вечные попытки не сойти с ума в замкнутом пространстве — своей квартиры и собственной памяти. Где-то ещё была сцена, иногда — телевидение. Но уже без прежнего света.
С Диком отношения катались по рельсам: то сближались, то расходились. В конце концов, они расписались. Что изменилось? Да почти ничего. Формальность. Он всё так же был вспыльчив и непредсказуем. Она — всё так же влюблённой и, как мне кажется, всё более одинокой.
Один из самых страшных эпизодов случился, когда Пётр — уже взрослый, ушедший из дома — получил звонок: «Мама не пришла на репетицию». Это было в феврале 1988 года. Её искали весь день. На следующий — снова. Позвонили сыну. Он приехал. Открыл дверь.
Квартира была тихой. Мёртвой, как сцена после занавеса. Кюнна лежала на полу. Без сознания. Жива. Ещё дышала.
В больнице она так и не очнулась.
21 февраля 1988 года сердце Солнца остановилось.
Официальная версия — кровоизлияние в мозг. Неофициальных было много: инсинуации, слухи, кто-то говорил даже о самоубийстве. Кто-то — об убийстве. Но, скорее всего, всё было банально и страшно: упала. Ударилась. И некому было рядом поставить табуретку, подать руку, сказать: «Кю, всё будет хорошо».
Когда солнце садится — становится холодно
Пётр не пошёл в прессу сразу. Он молчал годами. А потом всё-таки начал говорить. Не из мести — скорее, из боли. Такой, что её не закопать даже на Введенском кладбище, где похоронили Кюнну.
Он рассказал, что называл мать не «мама», а «Кюка» или «Кюша». Иногда — просто по имени-отчеству. Они не были близки. Да и как быть близкими, когда между вами выжженное поле из недосказанностей, новых мужей, милицейских заявлений, молчания?
Он признался: ближе всех ему была бабушка, балерина. Она и вырастила. Мать мечтала о внуках, грезила ими. А внуки родились уже после её смерти. Все трое.
Пётр говорил: «Я часто думаю, что всё могло быть иначе. Что я мог бы забрать её к себе. Что она могла бы жить долго. Смотреть, как растут дети. Читать им книжки. Бродить с внуками по Сокольникам». Но это «могло» — самое невыносимое в прошлом.
О третьем муже, Александре Дике, Пётр говорит жёстко: «Он был лишним звеном». И когда узнаешь, что Дик почти сразу после смерти Игнатовой женился, всё встаёт на свои места. Это не осуждение. Это, скорее, сухой диагноз времени и людей, которые не хотели нести чужую боль.
А последний разговор с матерью остался у Петра в голове как заклинание. Она сказала: «Мне снятся кошмары. Очень дурные сны». Он тогда отмахнулся — мол, ерунда, всякое снится. А теперь винит себя: а вдруг это было предупреждение?
Понимаете, почему я решил рассказать эту историю?
Потому что это не просто биография актрисы. Это портрет эпохи. Это монолог женщины, которую сначала обожествляли, а потом оставили. Это зеркало для всех нас — как мы обращаемся с близкими, с собой, с чужим доверием. Как часто мы не слышим даже тех, кто шепчет уже из последних сил.
И ведь она действительно была солнцем. Только никто не предупредил, что даже солнце может умереть от холода в собственной квартире.
