75 лет назад, 24 июля 1951 года, родился известный музыкант, солист ВИА «Лейся, песня» Владислав Андрианов (1951-2009)
*
Во Владе Андрианове удивительным образом уживались, казалось бы, несовместимые качества: фантастической красоты и проникновенности голос, сводящая фанаток с ума внешность и характер не знающего «краев» хулигана из ростовской подворотни.
Первые два качества принесли Андрианову заслуженную славу, огромную армию поклонников и поклонниц. А «из-за характера» к началу «нулевых» даже многие друзья были уверены, что он давно умер. Бесконечные кутежи, пьянки, криминальные похождения, тяжелые наркотики… Но как-то выжил, вылечился, даже собирался открыть в родном в Ростове-на-Дону международную Ассоциацию по борьбе с наркоманией и наркобизнесом, как он говорил, «местный Интерпол, не имеющий отношения к правоохранительным органам».
Так получилось, что я оказался последним журналистом, взявшим у Андрианова большое интервью. Он удивил своей откровенностью, рассказами о кухне «золотой эпохи ВИА» и своими планами «триумфально вернуться на большую эстраду». Похвастался, что записал сольный диск со старыми хитами и новыми песнями, договорился со своим старым другом Михаилом Шуфутинским, что тот займется его раскруткой.
«Многие знаменитые исполнители прошлых лет пытались вернуться. Не удалось никому», — прощаясь, сказал он в прихожей своей ростовской квартиры, увешанной пожелтевшими афишами ВИА «Лейся, песня». И пообещал: «Вот увидишь, я сделаю это!»
Но в конце декабря 2008-го Владислав перенес тяжелейший инсульт, от которого так и не оклемался…
В память о выдающемся вокалисте предлагаю фрагменты нашего разговора.
«МОЙ УЧИТЕЛЬ – ПАЛ ЯКОВЛЕВИЧ МАККАРТНИ»
— Владислав, давайте с истоков… Насколько я знаю, ваши родители имели прямое отношение к музыке.
— Начнем с того, что я родился на знаменитой Богатяновской улице, по соседству с многократно воспетой лагерным шансоном ростовской тюрьмой. Мой отец — начальник управления культуры области, матушка – профессиональная певица. Короче, сын интеллигентнейших родителей, в нашем доме гостили живые классики — Шолохов, Хачатурян, Мурадели. Но при этом моей самой настоящей «школой» была уличная подворотня…
— Как это проявлялось?
— Середина 1960-х… Веселое было время! Хоровое пение песен «Beatles», «Rolling stones» и Элвиса Пресли. Ежедневные рейды «мусоров», которые подъезжали прямо к лавочкам обрезать нам волосы и разбивать гитары об лавку. Мы же все подхипповывали, носили узкие брюки и сапоги на каблуке. Кагор, вермут, портвешок, ломанный русско-английский.
Помню, у меня была шикарная семиструнка, на ней — две струны от виолончели и две от рояля. Не было же ничего! Поэтому выпиленный из фанеры корпус обтягивался плюшем из любимого плюшевого мишки. Звукосниматели мы выковыривали из телефонных трубок. Представляешь, что за звук извлекался? Это все равно, что сейчас включить пластинку 1960-го года и послушать, как играет покойный Джордж Харрисон. Кыр-кыр-кыр-кыр-кыр!!! Смешно. Хотя пипл перся! И это был настоящий андеграунд – по подвалам, облавы, пацанва лет 13-14.
— Кто ваши кумиры, авторитеты в музыке в те годы?
— У меня на всю жизнь был один единственный учитель — «Пал Яковлевич» Маккартни. Это он научил меня петь и заставил полюбить это дело. Если бы не он, вообще не знаю, какая бы у меня жизнь была.
— Но вы же учились в музыкальном училище по классу фортепьяно.
— Учился я без энтузиазма, прогуливал. Помню, у нас был преподаватель по фамилии Сомаль, доказывавший, что минорная доминанта не применяется перед мажорной. Мы приносили ему «Сержанта Пеппера», где все это явно присутствовало, но – бесполезно. В результате через два года меня выперли из музыкалки как профнепригодного.
А самое смешное, что потом эти же педагоги приходили на мои концерты с охапками цветов. Восхищались!
*
«РЕШИЛИ ДУШУ РЕЖИМУ НЕ ПРОДАВАТЬ»
— Первым вашим профессиональным коллективом значится ВИА «Витязи» Кемеровской филармонии. Что вы там пели?
— Тогда же русские народные песни пели все ВИА поголовно – кто в сарафанах, кто в лаптях, — это была обязаловка. Поэтому в первом отделении мы выходили в кольчужках и честно выдавали что-то типа «Во кузнице» (правда, в аранжировочках «а ля «Чикаго»), а уж во втором отрывались по полной – «Deep perple», «Beatles», «Rolling stones»… Я пел несколько своих «фирменных» штучек — «Yesterday», что-нибудь из «Creedence».
— Залы были битком?
— Да смертоубийство было, чтобы на наши концерты попасть! Жили как в сказке – девочки, пиво с креветками, рок-н-ролл, после концертов дым коромыслом. Работали на самых главных площадках страны — дворец имени Ленина в Алма-Ате, Центральный зал Омска, Кремлевский Дворец Съездов.
«Гром» грянул в 1974-ом, когда Людмила Зыкина в «Советской культуре» опубликовала статью: дескать, вокально-инструментальные ансамбли поют русские народные песни, а «аранжировки-то у них буржуазные, глубоко чуждые советским людям». И ряд ВИА, в том числе нас, по распоряжению Фурцевой разогнали.
Как-то собрались: Валерка Селезнев (гитарист из «Самоцветов»), Миша Плоткин (до этого был администратором у Юрия Маликова) и мы – бывшие «Витязи». Стали думать, куда нам лучше — опять в андеграунд или уходить на эстраду под песни советских композиторов. В итоге мы выбрали эстраду из чисто меркантильных соображений.
— ?!
— Кушать-то хочется! Правда, зареклись: не петь про партию, БАМы и комсомол. (такие как «Самоцветы» пели). Словом, душу режиму не предавать. И, кстати, зарок свой сдержали: у нас все до единой песни были — о любви. Благо как раз появились молодые композиторы – Слава Добрынин, Мигуля, Адик Тухманов, Женька Мартынов.
— Кто придумал назваться «Лейся, песня»?
— Я буркнул, а Валерка покойный Селезень (он же у нас был музыкальный руководитель) зацепился. До этого перебрали многие варианты – «Альфы», «Омеги»… Потом подумали: в «совке» все пропрет, лишь бы у ансамбля была своя «фишка». Так и получилось… Да, само название «не стреляло», но оно выстрелило потом своими «хитами».
Днем рожденья ВИА «Лейся, песня» мы считаем 1 сентября 1974 года, когда в программе «Служу Советскому Союзу» мы спели 5 песен, хотя до этого больше одной никому не разрешали. Помню, свои длинные волосы попрятали под пиджаки и — вперед! Так страна нас узнала.
— Вы сказали, что у каждого ВИА обязательно должна быть «своя фишка». У «Лейся, песни» какая была «фишка»?
— Я. Вернее, мой голос. Ведь под меня специально подбирались вокалисты, которые пели со мной в унисон и были похожи тембром. Люди даже могли не знать, кто я такой, они слышали мой голос и говорили: «Да, это «Лейся, песня».
*
«ПО ВОЛНЕ МОЕЙ ПАМЯТИ»
— После какой песни пришла слава?
— Сначала я спел песню Добрынина «Где же ты была?», и она сразу стала шлягером. Вскоре пришедший в ансамбль Игорь Иванов спел «Прощай», и она ударила так по мозгам, что будь здоров! «Дед» (все так называли руководителя «Песняров» Владимира Мулявина) волосы сзади рвал, потому что его «Беловежская пуща» скатилась ниже! Тогда же на всю страну гремели Кола Бельды («Увезу тебя я в тундру»), Лева Лещенко («Я сегодня до зари встану»). А тут «Прощай! От всех вокзалов поезда уходят в дальние края…» Все просто балдели от этой песни. Но записывать ее нам не давали.
Помню, на «Мелодии» — худсовет, на повестке дня вопрос: быть или не быть нашей пластинке. В кресле сидит председатель – Никита Богословский. На шее – бабочка, в зубах – сигара. Рядом композиторы Фрадкин, Френкель, Фельцман… Я садился за рояль и показывал песни. Меня предупредили, что без подписи этих людей редактор «Мелодии» не смел записывать никого. И чтобы пропихнуть «Прощай», нужно было спеть несколько песен мэтров членов Союза композиторов, иначе ты выбываешь навсегда и отовсюду — с радио, с ТВ, с «Мелодии»…
Я помню, как показывал худсовету песню «Проходят годы» (это была просто ломовая песня, незаслуженно забытая) Антона Гаева на стихи Нолика – Наума Олева. И Богословский, прослушав, говорит: «Молодой человек, вот в этом месте вы выдрали кусок из Шумана!» А я был такой хлопец — палец в рот не клади, всегда отвечал… Короче, хорошо, что Слава Добрынин мог уговорить кого угодно. Мы записали-таки «Прощай» и пластинка вышла.
А пик нашей славы пришелся на 1976 год, когда вышел альбом Тухманова «По волне моей памяти», которого, кстати, могло и не быть!
— Почему?
— А кто бы ему позволил такое, если бы не «День Победы»! Но Адик написал самую лучшую песню о Победе, его тут же приняли в Союз композиторов СССР, и на следующий день уже началась работа над этим концептуальным, как он сам называл, альбомом.
— Расскажите, как вы оказались среди исполнителей?
— Я был в Ростове на каникулах. Позвонил Адик: «Можешь прилететь?» Через несколько часов я уже сидел у него дома. Мне дали нотную бумагу, на ней строчка текста, сверху написано «Опус №40». Таня Сашко, первая жена Тухманова (это она занималась подбором всего поэтического материала), мне говорит: «Ты должен ЭТО спеть так, чтобы тебя никто не узнал». «Это как?» «Как хочешь, хоть на голову становись!» А техника исполнения этого «Опуса» и так самая сложнейшая. Помню, приехали в студию в половине пятого вечера, а вышел я в два ночи! В ушах — бонги, бас-гитара, и флейта Адика! Тухманов оторваться дал прилично и мне, и вообще «Лейся, песне». Мы же тогда ничего не знали о его планах – записали и записали. А пластинка стала революцией в советской музыке для того времени.
Помню, однажды стою на автобусной остановке, а изо всех окон сплошняком льются песни «Во французской стороне» и «Когда это было, когда это было? Во сне? Наяву?..» После этого мы все в ансамбле пошили смокинги, надели рубашки с бабочками. Надо, мол, соответствовать. Детский сад, словом… Но факт: по песням «Где же ты была?», «Прощай» и «Кто тебе сказал» нас узнали, а «По волне моей памяти» — это уже был наш сумасшедший взлет.
— Интересно, какой из ВИА в те времена был круче всех?
— Да не было самых крутых! Был «большой круг» — «Веселые ребята», «Самоцветы», «Песняры», «Синяя птица», «Лейся, песня». У всех сборы, гастроли, поклонники примерно одинаковые. Скажем, «Песняры» были лучшими в «фолке».Остальные — все очень похоже было. А как иначе, если музыканты кочевали из команды в команду. Например, через «Самоцветы» прошли и Леха Глызин, и Албар (Александр Барыкин), и Кузьмин, многие. Через «Лейся, песню» только вокалистов прошло 48 человек. А из известных сейчас – нет никого. Один Коля Расторгуев поет в «Любэ», да и то пришел в «ЛП», когда уже меня не было.
*
«ОПОЗДАЛИ НА ЗАПИСЬ НА 5 СУТОК»
— Может, все-таки стоило спеть пару бодрых комсомольских песенок вроде «Мой адрес — Советский Союз», и были бы в шоколаде?
— А нам и так и шоколада, и черной икры хватало выше крыши. Считай четыре года, с 1976-го по 1980-й, мы жили при коммунизме.
— Это как?
— Это значит, бес-проб-лем-но! Иначе говоря, что я хотел, то и делал, и мне за это ничего не было! Например, мог полететь куда хочу, пригласить кого хочу куда угодно, накормить, напоить, одеть. К тому же в 1978 году на Всероссийском конкурсе в Сочи Алик Асадуллин, Лариса Долина и я получили первые премии как солисты. Наш ансамбль получил лауреатство, а у меня появилась «красная строка». То есть теперь я мог работать сольным отделением, а мои ребята за аккомпанемент мне стали получать больше бабок. Так что деньги некуда было девать…
— На что тратили?
— Я же еще в картишки, в преферанс, резался по-крупному. Один раз даже выиграл машину – «Жигуль» в семидесятых годах. Но в основном деньги утекали сквозь пальцы — гуляли, кутили и красиво – с шиком, приколом. Мы же все молодые были…
Однажды с Яаком Йоалой начали отмечать его день рожденья после совместного концерта — в Ярославле, затем продолжили мощным салютом нескольких ящиков шампанского возле ратуши в Таллине. Куролесили так, что страшно вспоминать… Экскурсия по древним замкам, оттуда в парную, опять — в ресторан… Час-полтора поспишь, не выходя из-за стола, – все по новой. Короче, когда мы вспомнили, что и у Йоалы, и у «Лейся, песни» назначены съемки в Москве в «Утренней почте» у Николаева, с момента записи прошло уже пять суток.
В другой раз я на спор с нашими музыкантами (на ящик коньяка!) на октаву ниже спел весь свой сольный концерт. И никто в зале ничего не заметил…
Между прочим, гулять гуляли, но мы и пахали как проклятые! У нас же «палки» были, чем больше «палок»-концертов, тем больше денег, поэтому все рвали и метали. Официально была норма 18 концертов в месяц, и не больше. А у нас был рекорд — 124 (!!!) концерта, то есть по 5-6 в день.
— Как успевали?
— Первый концерт начинался в 8 утра. Представь, шахтеры поднимаются с ночной смены прямо из забоя — черные, чумазые и сразу — в ленинскую комнату. А там стоит полсостава «Лейся, песни» и голосят: «Вот увидишь, вот увидишь! Я влюблюсь тебе назло!»
— Это были так называемые «подпольные», уголовно наказуемые «левые концерты»?
— А причем здесь артисты? У нас был администратор Гера Спектр. Легендарная личность – его папа тоже был администратором еще в «золотые» времена Утесова. Вот при нем мы и ставили мировые рекорды.
Помню, мы с Левой Лещенко и ансамблем «Мелодия» открывали Дворец спорта в Иркутске. А там через дорогу – филармония. Лева в 8 утра начинает первый концерт во Дворце, мы – в филармонии, в перерывах переходим через трамвайные рельсы и меняемся. И вот так целый день – туда-сюда. Менее чем за месяц – 124 концерта! Уверен, такого не делал никто, никогда и не сделает уже…
*
«ПОКЛОННИЦЫ ПОХИЩАЛИ НАС ЧАСТЕНЬКО»
— Это было уже при Михаиле Шуфутинском?
— Нет, Миша еще в Магадане пел по кабакам… Но мы какое-то время оставались без художественного руководителя. Плоткин с Игорем Ивановым еще в 1975-м перекочевали в «Надежду», Селезень по пьяни «погорел» и ушел. Так что к 1976 году из первого состава остались только я и басист. В это время и я подумывал: «А не податься ли мне в «Веселые ребята?» Тем более, что сильно звали.
Тогда мне позвонил Добрынин: «Владик, приехал очень хороший парень. Поэтому ты никуда не дергайся». «Хорошим парнем» оказался Миша Шуфутинский, и с ним, действительно, был связан расцвет нашего коллектива. Появились Марина Школьник, юная Оля Зарубина… Миша отбирал песни, которые десятками приносили композиторы, делал классные аранжировки. Он очень тонкий музыкант – всегда знал, из какой песни получится шлягер, а какую — выбросить в мусор.
— Шуфутинский рассказывал, что коллектив «ЛП» в музыкальном отношении оказался очень сильным, но во всем остальном – «страшно разболтанным». Что он имел в виду?
— Дисциплину. Мы, бывало, выпивши на сцену выходили. Правда, пели одинаково хорошо в любом состоянии, а чтобы рожа не была красная и из зала ничего заметно не было, — перед концертом все мазались дермополом.
Миша внедрил жесткую систему штрафов. Например, за запах алкоголя – штраф 300 рублей. Вообще мы с ним славно сдружились. Миша меня вытаскивал из всяких передряг, потому что он пил мало, всегда себя контролировал, а я был гуляка — «оторви и выбрось». То подерусь, что еще что-нибудь откаблучу. Я же еще боксом немножко занимался. Бывало, выходил на сцену с перебитыми ребрами, руками. Но лицо в обиду никогда не давал – мне же им работать…
*
*
— Андрианов на фотографиях тех лет – мачо. Представляю, что творилось в сердцах поклонниц! Если честно: на гастролях в календаре «галочки» ставили – скольких соблазнили?
— Мы до такого цинизма не доходили, но «похищали» нас частенько. А мы иногда и не сопротивлялись. Главное, чтобы «похитительницы» проходили по конкурсу. Выглядит на «четверочку», могу и не поехать!
— Большая была очередь желающих?
— Года после 1977-го мы уже как «Битлы» проходили сквозь двойной ряд ментов — 150 человек оцепляли сцену, чтобы толпа фанатов нас не разорвала на сувениры.
А с девчонками обычно было так. Я в перерыве специальному человеку ткну пальцем из-за кулис: сегодня вон та – беленькая (или черненькая)! После концерта выходишь – она уже ждет. Что и говорить, любили нас! Если бы не такая любовь, власти сразу бы разогнали к чертям собачьим!
— Почему вы в итоге ушли из ансамбля?
— С одной стороны, мы пришли к тому, что нас знали, любили, а с другой, — «система» достала. Хотелось делать что-то свое, а этого-то и нельзя было. Поэтому многие уходили в другие сферы, начались массовые «свалы» из страны. Прикольный был случай, когда министру культуры СССР Демичеву сказали: «Американцы хотят, чтобы весь состав, записывавший «По волне моей памяти», посетил США. Стали смотреть список, а никого уже и нет. Лерман? Эмигрировал! Сестры Зайцевы? Уехали! Плоткин? Нету! Люда Барыкина? Нету… Анекдот! В Минкульте всерьез испугались: если отправить в Америку остальных, то и мы там останемся.
В 1980-ом эмигрировал Шуфутинский. Мне сказали: «Андрон, кроме тебя некому руководить ансамблем. Ты — самый «старый»!» Я целую ночь продумал и отказался. Ушел к «Петлюре» Валере Чуменко в «Красные маки». Потом предложили перебраться в Донецкую филармонию, где платили больше. А поскольку деньги люблю с детства, я согласился. Работали: Коля Гнатюк одно отделение, я — второе. Я тогда пел рок-н-ролл, рэгги, ну и, конечно, старые хиты.
— А что за афиши «ВИА под управлением Влада Андрианова»?
— Это потом был у меня еще «хабаровский» период, когда я три раза пытался худсовету сдать программу. Не пустили. Тогда я поехал с моим другом в Благовещенск собирать по колониям настоящие тюремные песни, с феней. Шел конец 1988-го года. Мы записали кассету, я ее продал каким-то «подпольщикам» за большие деньги. И уехал домой.
*
«ПАДАЛ, ПОДНИМАЛСЯ…»
— Это было осмысленное решение – вернуться в родной Ростов?
— Осмысленное. Я был уже серьезно болен.
— Чем?
— Алкоголь. Потом еще и другое. (Показывает на вены.) Это началось, когда я решил закончить с музыкой. Все ВИА на моих же глазах «гильотинировали». Я специально приезжал в ДК МАИ посмотреть, как «Лейся, песне» и «Карнавалу» «отрезали головы».
Просто наступил момент, когда я музыки наелся до рвоты, успех был, все было, «звездную болезнь» я пережил и не заметил. Депрессуха какая-то навалилась, и я распустился. Чуть даже в тюрягу не посадили — подбросили наркотики, хотели завести уголовное дело. Но ничего у них не вышло… Примерно в это время и пошли слухи по Москве, что я умер. Селезень незадолго до своей смерти позвонил: «А мы уж тебя сто раз помянули!» Завел пластинку с нашими песнями, плачет…
— Чем занимались, пока вас «отпевали»?
— Падал, поднимался… Потом с братом собирались строить пансионаты для наркоманов и их лечить. Да ничего не удалось – брат умер через год. Потом матушку, отца похоронил. И опять… падение дальше некуда.
— И сколько всего раз приходилось «падать»?
— За весь период — раз пять! Я не жалуюсь на жизнь и вообще мне грех жаловаться. Главное – суметь подняться! У нас на эстраде тогда пили практически все поголовно. Один Игорь Иванов только был некурящим трезвенником, да Толя Кашепаров из «Песняров» (который «Вологду» пел). А вот Ленчик Борткевич – любил это дело, так же как и Олечка Корбут его любимая…
— Она же профессиональная спортсменка!
— О! Отрывалась по-черному с Леней на гастролях. Время было такое – была пьяная страна, клянусь! Не у всех, но у многих, кого я знаю, прекрасных музыкантов крыша «повытекала». Боря Пивоваров, гитарист из Львова, с которым писали «По волне моей памяти»… Да и Лось (Сашка Лосев из «Цветов») из-за наркоты и пьянки пошел в разнос, со Стасом Наминым разлаялся из-за этого, а без него «Цветы» сразу потеряли свою индивидуальность.
Слава Богу, жена моя вторая, Вика, спасла. Без нее я бы давно умер. Однажды утром проснулся, посмотрел ей в глаза… И с тех пор все! Три года как. На днях выходит мой сольный компакт-диск с новыми и неправильно забытыми старыми песнями-хитами. С ним скоро поеду по новой завоевывать Москву.
— Какая же на этот раз «фишка»?
— Как и раньше – Андрианов! Только на этот раз певец и композитор. Так что ждите!
