Я рано понял одну суровую и довольно неприятную вещь: если ты отказываешься врать самому себе, окружающий мир начинает искренне и беспощадно тебя ненавидеть. Прямота в нашем ремесле — это вообще невероятно дорогое, почти недоступное удовольствие.
За нее платишь не деньгами или отнятыми привилегиями, а вычеркнутыми из судьбы главными ролями, разорванными связями и навсегда приклеенным ярлыком «неуживчивого элемента».
В свои кажущиеся немыслимыми 87 лет, я часто смотрю назад, в прошлое, и задаюсь только одним простым вопросом: жалею ли я хоть о чем-то из содеянного? Отвечаю себе сразу и без колебаний: нет. Я никогда не пытался казаться ангелом и уж тем более не учился быть удобным, ласковым и покладистым для партийного руководства или влиятельных театральных коллег.
Настоящая внутренняя свобода всегда пахнет гордым одиночеством, и этот спецический запах я научился отчетливо различать еще в ранней молодости.
Тарелка щей ценой в международную карьеру
Меня до сих пор постоянно спрашивают, почему я со своими внешними данными, фактурой и знанием языков так и не стал звездой мирового масштаба и не уехал сниматься на Запад. Ведь выгодные предложения от иностранных режиссеров сыпались на меня одно за другим. Ответ до банальности прост: я катастрофически не умел молчать и смиренно кивать там, где остальные покорно опускали глаза в пол.
В 1964 году на съемках масштабной совместной картины «Они шли на Восток» произошел случай, который чиновники от кинематографа запомнили на всю жизнь и так мне и не простили. Итальянских актеров и съемочную группу кормили в отдельном, невероятно комфортабельном вагоне-ресторане свежайшими деликатесами, а нашим артистам выкатывали из общего котла бак с какой-то сомнительной, остывшей бурдой.
Меня буквально накрыло от этой бытовой унизительности и рабского бесправия. Я взял свою миску с кислыми щами и с размаху грохнул её оземь прямо перед носом опешившего руководства группы, после чего с боем прорвался в итальянский вагон. Сказал тогда строго и как отрезано: либо я ем человеческую еду наравне с иностранцами, либо ноги моей больше не будет на площадке.
На «Мосфильме» этот отчаянный демарш пересказали кому надо и в нужных красках. Когда меня позже лично приглашали на роль Тристана в Италию или звали в Голливуд играть в масштабном проекте «Петр Великий», чиновники на Лубянке и в Минкульте просто ставили жирный непробиваемый блок. За меня предлагали огромные деньги в твердой валюте, но власти панически боялись, что такой дерзкий и неуправляемый паршивец просто откажется возвращаться в СССР.
В итоге звездные роли уходили другим — например, Олегу Видову, а я на долгие годы оставался жестко «невыездным». Но я ни разу в жизни не пожалел об той разбитой тарелке. Собственное достоинство всегда дороже любой зарубежной карьеры.
Трагедия, одиночество и выбор без выбора
Личная жизнь не прощает слабостей и бьет всегда по самому живому. Самый страшный, оглушительный удар судьба нанесла мне в 1977 году, когда в ужасной автомобильной катастрофе погибла моя первая жена Элеонора. В один миг налаженный мир рассыпался на мельчайшие осколки: я остался абсолютно один в холодной квартире с маленьким сыном Ромой на руках.
В прессе и за кулисами потом годами смаковали и муссировали эту тему: «Прыгунов сдал родного ребенка в интернат!» Как же легко и сладостно судить человека со стороны, когда ты сам никогда не стоял на самом краю бездонной пропасти.
Я пахал как проклятый, пропадал на съемках месяцами, зарабатывал на кусок хлеба и просто физически не имел возможности оставить маленького ребенка одного. У меня не было армии нянек и бабушек. Это был не обычный детский дом, а специальный интернат для детей творческих работников, где посменно учились и жили дети многих моих звездных коллег, попавших в похожие жизненные тиски.
Ромка вырос замечательным, сильным человеком, стал известным и успешным режиссером, снял тот же знаменитый фильм «Духless». Мы с ним невероятно близкие и родные люди, и никаких детских обид он на меня не держит.
*
А спустя шесть лет после той страшной трагедии я встретил Ольгу. Она младше меня на шестнадцать лет, но именно она подарила мне долгожданный покой, уютом и настоящий дом. Мы вместе уже более сорока лет. О ней я о своей семье не люблю распространяться — истинное счастье действительно требует глубокой тишины и бережного отношения.
Обида на Табакова и шокирующая правда о Малявиной
Актерская среда — это не только громкие аплодисменты и охапки цветов, но и колоссальное количество концентрированного яда. Я никогда не скрывал своего крайне тяжелого отношения к Олегу Табакову. В театре «Современник» он сделал абсолютно все, чтобы перекрыть мне кислород и вытравить из труппы. Интриговал за моей спиной, подговаривал коллег проваливать меня на важных просмотрах.
Самое циничное в этой истории то, что спустя много лет Олег Павлович сам абсолютно спокойно и даже с гордостью признавался в этом в телеинтервью, подавая свой отвратительный поступок как «естественную борьбу за место под солнцем».
А что касается Вали Малявиной… За её невероятной, ангельской красотой скрывалась разрушительная и темная сила. Она была абсолютно неуравновешенным человеком, буквально помешанным на собственных страстях и пороках. А если по-простому «сдвинутой на сексе».
Я своими глазами видел, как она доводила Сашу Кайдановского до полного исступления и безумия, а потом легко переключалась на новых жертв. И я до сих пор глубоко убежден, что в трагической гибели Станислава Жданько именно она сыграла роковую, убийственную роль. Я видел поддельные материалы дела, общался с теми, кто вел расследование, и знаю правду, которую многие в нашем цехе предпочли трусливо «замять».
Живопись, Бродский и обретенная тишина
Я всю жизнь писал картины. Профессиональная живопись спасала меня от удушья советской цензуры и серости. Сегодня мои живописные полотна висят в галереях и частных коллекциях по всему миру.
*
