Знаете, когда я слышу имя Юрия Соломина, перед глазами сразу встает образ настоящего русского интеллигента. Того самого «Адъютанта его превосходительства» Павла Кольцова, от которого у наших мам и бабушек замирало сердце, или благородного Генриха Айзенштайна из «Летучей мыши». Человек-эпоха, Народный артист СССР, бессменный худрук Малого театра…
Почти семьдесят лет он выходил на сцену и оставался для миллионов зрителей каким-то невероятным эталоном чести, достоинства и кристальной чистоты. Настоящий русский рыцарь без страха и упрека.
Но, за любым, даже самым идеальным фасадом всегда прячутся такие личные драмы, что мурашки по коже. Я тут недавно села перечитывать старые интервью, полезла на форумы, почитала, что пишут люди, знавшие семью изнутри, и просто обомлела. За этой безупречной биографией скрывались тайны, которые Юрий Мефодьевич хранил в себе больше восьмидесяти лет.
Многолетняя ледяная война с родным братом, клиническая смерть, пугающие мистические знаки накануне трагедии и странная, почти болезненная привязанность к единственной женщине… А уж когда вскрылась правда о его последнем рукописном завещании… Почему в этой бумаге не было ни слова про миллионы и квартиры? Сейчас я вам всё расскажу.
Министр поневоле и 67 лет в одних стенах: чего мы не знали о главном рыцаре страны?
Вообще, если подумать, такая верность в наше время кажется чем-то из области фантастики. В 1957 году совсем еще зеленый паренек из Читы впервые вышел на сцену Малого театра в «Макбете». И всё. Остался там на 67 лет — до самого последнего вздоха. Он не променял родные подмостки на быстрые киношные гонорары, не затерялся в чиновничьих кабинетах, хотя соблазнов было — вагон и маленькая тележка.
Кстати, про кабинеты. Вы помните, что в самый разгар развала Союза, в 90-м году, его вдруг выдернули в Дом правительства и предложили кресло министра культуры РСФСР? Я как представлю этого тонкого, интеллигентного актера среди тогдашних политиков, мне аж не по себе становится. А он согласился! Полтора года жил в каком-то сумасшедшем графике: с девяти утра разгребал государственные завалы в министерстве, а после шести вечера летел в театр — репетировать и играть.
Как он сам потом признавался, пошел туда не ради власти или спецпайков, а просто потому, что искренне хотел спасти культуру от разрухи. А когда понял, что систему не переломить и дальше так нельзя — просто встал, положил заявление и ушел. Ну кто из нынешних так сможет, скажите мне?
Свадьба без колец и бутерброд вместо роз: как одно опоздание связало их на 62 года!
Но самая важная глава его жизни началась задолго до славы. И началась она, вы не поверите, с банального опоздания. Ольга Андрианова бежала на лекцию в Щепкинское училище, влетела в аудиторию последней, и единственное свободное место оказалось на галерке — рядом с каким-то скромным худеньким парнем. «Вот и вся романтика», — посмеивался Соломин спустя шестьдесят лет. Она просто села рядом, а в итоге осталась с ним на всю жизнь.
Тогда у Юры за душой не было ни гроша. Вообще. Никаких тебе шикарных букетов, ресторанов или серенад под окнами. Самый роскошный подарок, который он мог себе позволить — это купить ей обычный бутерброд в студенческом буфете! Да и характер у него был до смешного правильный: он даже через газон перешагнуть не мог, совесть не позволяла, только по асфальтовой дорожке шел.
Ольга была старше на четыре года, видная, с такой роскошной густой косой, что Юрий Мефодьевич потом всю жизнь вздыхал: мол, ни у одной женщины больше таких волос не видел. Расписались они после четвертого курса в самом простеньком ЗАГСе, посидели скромно в кафешке. У них тогда даже обручальных колец не было — купили их намного позже, когда оба начали получать зарплату в театре. Жили в крохотной комнатке на Арбате, потом мыкались по коммуналкам, но, честное слово, были абсолютно счастливы.
Согласитесь, 62 года вместе, душа в душу — это же звучит как сказка! Соломин всегда уверял, что они с женой ни разу в жизни серьезно не поругались. Ну, разве что спорили до хрипоты о методиках преподавания в родной «Щепке». Когда в 1965-м родилась дочка Даша, Ольга без лишних драм задвинула свою актерскую карьеру на второй план. Выбрала семью и студентов.
Она любила повторять одну фразу, от которой у меня лично мурашки: «Он — солнце, а я рядом». И ведь она реально была рядом каждую секунду: на тяжелейших гастролях, дома, в больничных палатах. Он называл её центром своей вселенной. Но, как выяснилось позже, у этой медали была и обратная, очень пугающая сторона…
Остановка сердца и призрак в пустой комнате: какой страшный знак получил актер перед уходом брата?
Начало двухтысячных чуть не стало для Соломина роковым. Обычные гастроли, внезапная дикая боль в животе, скорая, больничная койка. Местные врачи сгоряча решили, что это банальное пищевое отравление, и начали делать промывание желудка. И совершили чудовищную ошибку — повредили воспаленный аппендикс. Инфекция мгновенно рванула в кровь, начался перитонит, организм пошел вразнос буквально за считанные минуты.
Наступила клиническая смерть. Сердце просто остановилось. На несколько долгих секунд мир для Юрия Мефодьевича перестал существовать. Врачи вытащили его чудом — дефибриллятор, уколы, реанимация. Что именно он видел по ту сторону, в этой темноте, актер так никому и не рассказал, отмалчивался до последнего. Но вернулся он оттуда совсем другим человеком. Каким-то более ранимым, прозрачным, что ли.
А вскоре после того, как он сам едва встал на ноги, случилась мистическая история, от которой волосы дыбом. В реанимацию с тяжелым инсультом попал его младший брат Виталий. Они тогда почти не общались — старая глухая обида стояла между ними стеной. И вот, майской ночью 2002 года Юрий сидел один у себя в комнате, молча смотрел в темное окно. Вдруг в квартире ни с того ни с сего резко запахло старым отцовским одеколоном — тем самым, из их читинского детства. А в тишине совершенно отчетливо прозвучал голос: «Пора прощаться».
Ровно через час зазвонил телефон. Звонили из театра — сказать, что Виталия больше нет. Что это было? Предчувствие? Крик невысказанной вины, который пробил многолетнее молчание? На похороны Юрий пришел чернее тучи. Положил цветы, долго стоял молча у гроба и ушел. Это было его безмолвное «прости».
«Я устал быть братом Соломина!»: что на самом деле разлучило двух самых близких людей?
Вообще, история братьев Соломиных — это готовый сценарий для шекспировской драмы. Я когда читала комментарии старых театралов, поняла одну вещь: их развели не деньги, их развели бешеные амбиции и упрямый сибирский характер. Виталий был младше на шесть лет. Вместе росли, вместе бредили сценой, окончили одно училище и пришли в один театр.
Но Юрий всегда и во всем был первым. Главная звезда, любимец руководства, а потом и сам начальник — худрук! А гениальный, яркий Виталий вечно оставался как бы при нем, в его тени. Даже когда вся страна рыдала над «Зимней вишней» и обожала его доктора Ватсона, внутри у младшего брата кипела горечь. Говорят, однажды в кулуарах он в сердцах бросил фразу, полную настоящей боли: «Я устал быть просто братом Соломина!».
А после ухода их мамы между братьями словно черная кошка пробежала. Поговаривали разное: то ли не поделили что-то из семейного наследства, то ли старые раны наконец вскрылись. Они практически перестали разговаривать. Представляете картину: встречаются два родных человека в узком коридоре Малого театра, сухо кивают друг другу, как чужие, и проходят мимо. Годы ледяного молчания! Юрий Мефодьевич никогда не выносил этот сор из избы, жестко пресекал любые расспросы журналистов.
Кстати, после смерти Виталия злые языки тут же набросились на Юрия — мол, он из зависти снял с репертуара все спектакли, которые ставил младший брат. А ларчик открывался совсем иначе, и от этого еще больнее. Юрий объяснил, что Виталий буквально выстрадал каждую свою постановку, там каждая пауза, каждая запятая была выверена его рукой и дыханием. И повторить его спектакли на таком же уровне без него просто никто не сможет. Он закрыл постановки не из мести, а чтобы никто не испортил память о брате. Вот такая суровая братская любовь…
Ультиматум великому Куросаве: почему советский актер едва не сорвал оскароносные съемки?
Чтобы вы понимали, какой кремень скрывался за мягкой улыбкой Юрия Соломина, расскажу один случай со съемок легендарного фильма «Дерсу Узала» в 1974 году. Великий японский режиссер Акира Куросава, пересмотрев кучу советских лент, влюбился в игру Соломина в «Адъютанте» и твердо решил: Арсеньева будет играть только он.
На съемках в уссурийской тайге творился настоящий ад перфекционизма. Куросава лично красил искусственные листья и требовал от группы невозможного. Соломин терпел всё, уважал гения. Но ровно до того момента, пока дело не дошло до сцены с настоящим диким тигром. По задумке, хищника должны были загнать в ледяную воду и тыкать в него тяжелыми палками, чтобы он яростно метался в кадре.
Увидев, как мучают изможденное животное, тихий и деликатный Соломин вдруг побелел от гнева. Он подошел прямо к Куросаве, посмотрел великому диктатору кино в глаза и ледяным тоном отчеканил: «Если это издевательство сейчас же не прекратится, завтра утром я улетаю в Москву».
На площадке повисла гробовая тишина. Перечить самому Куросаве?! Да такого никто в мире себе не позволял! А японец вдруг молча кивнул и скомандовал: «Стоп, снято». Вечером в гостинице режиссер сокрушенно жаловался переводчице, что ему впервые в жизни поставили ультиматум, но… зауважал русского актера невероятно.
В итоге связались с Москвой, обзвонили цирки и привезли дрессированного тигра. Между прочим, Соломин ведь безумно любил животных — у него дома всегда жили подобранные с улицы собаки и кошки, так что поступить иначе он просто не мог. Картина потом взяла «Оскар», правда, самого Юрия Мефодьевича в Америку так и не пустили — не дали визу.
Любовь или роковая зависимость: почему после ухода жены его дом превратился в склеп?
И вот тут мы подходим к самому главному и, наверное, самому страшному вопросу. Когда читаешь про 62 года идеального брака с Ольгой, невольно задумываешься: а что это вообще было? Неужели просто красивая картинка для публики? Нет, всё оказалось куда глубже и трагичнее.
В мае 2019 года Ольги Николаевны не стало. И в этот самый день жизнь Юрия Соломина просто остановилась. Буквально.
Он перестал отвечать на звонки, отменил репетиции, замкнулся в четырех стенах. Коллеги в театре шептались, что худрук сгорел заживо. И это была не метафора: он резко осунулся, сгорбился, а в глазах появилась какая-то жуткая, бездонная пустота.
Позже в его личном дневнике найдут короткую строчку, от которой у меня встал ком в горле: «Ольга ушла, и мне стало некуда возвращаться». Понимаете? Это даже не тоска, это приговор, который человек вынес сам себе.
Я долго думала об этом, читала мнения психологов и простых людей в сети. Ведь если вся твоя жизнь, весь воздух и смысл слиты только в одного человека, то с его уходом рушится вообще вся опора, стирается сама личность. Это уже не просто любовь в привычном нам понимании, это какая-то тотальная, абсолютная зависимость, прорастание друг в друга корнями. Когда один корень рубят — дерево гибнет.
Его организм начал стремительно сдаваться. Скакало давление, шалило сердце, давали о себе знать старые болячки. А потом — первый удар. Он потерял равновесие и рухнул прямо в прихожей пустой квартиры, которая из уютной семейной крепости превратилась в холодный склеп. Скорая, реанимация, двое суток на волоске от гибели. Когда он наконец очнулся, то с трудом подбирал слова, но даже в полузабытьи постоянно звал Ольгу. Первое, что он прошептал врачам, придя в сознание: «Я бы очень хотел с ней поговорить. Просто поговорить…».
Но на том конце провода уже никого не было. И он больше не хотел бороться, он просто ждал, когда его время выйдет.
«Пусть будет легко»: что скрывало тайное завещание актера и о чем он попросил перед вечным сном?
Развязка наступила холодной осенью 2023-го. В ноябре Юрия Мефодьевича снова увезли по скорой — тяжелый ишемический инсульт. Поражение височной области мозга оказалось слишком серьезным, начались необратимые процессы, хотя врачи сотворили настоящее чудо и стабилизировали его. 9 января 2024 года актера даже выписали домой! Дочка Даша, внучка Александра, коллеги — все выдохнули с огромным облегчением: выкарабкался, самое страшное позади!
Но он-то сам всё понимал. Прошло всего два дня. 11 января Юрий Мефодьевич вдруг тихо попросил включить «Реквием» Моцарта. Посмотрел на дочь и произнес свои последние в жизни слова: «Пусть будет легко». После чего закрыл глаза и просто уснул. Уснул навсегда, уйдя туда, где его уже пять лет ждала его ненаглядная Ольга.
Когда после его ухода открыли рукописное завещание, многие ждали стандартных распоряжений — ну, знаете, как это обычно бывает у знаменитостей: кому достанется квартира в центре Москвы, кому дача, как поделить счета и награды. Впрочем, с имуществом в этой дружной семье и так всё было ясно, делить со скандалами там было нечего и некому — всё оставалось единственной дочери Дарье и любимой внучке.
Потрясением стало другое. В этой бумаге, написанной его собственной рукой, вообще не было ни единого слова о деньгах или материальных ценностях! Вся последняя воля великого артиста уместилась в одной-единственной, пронзительной просьбе к близким и коллегам: «Не делайте из моей смерти события. Просто закройте занавес».
Даже уходя в вечность, он остался верен себе — никакой пышной мишуры, никакого пафоса и громких шоу на костях. Его похоронили на Троекуровском кладбище, положив рядом с женой, как он и мечтал все эти долгие пять лет одиночества.
А где-то там, в ледяной бесконечности космоса, между орбитами Марса и Юпитера продолжает свой вечный полет астероид под номером 10054. Звезда по имени «Соломин», которая светит до сих пор.
Как вы думаете, уважаемые читатели, такая сильная привязанность к одному человеку на всю жизнь — это великое благословение или всё-таки тяжелое испытание для того, кто остается один?
