…Ленинград начала восьмидесятых. Город, укутанный в сырую, промозглую серость, где с крыш капает на серый асфальт, а в подворотнях прячется будущее страны.
Сюда, из сонного, залитого солнцем села Буртинки Оренбургской области, вырывается черноволосая, худая как тростинка девчонка с глазами цвета бутылочного стекла. Лариса Гузеева. Ей семнадцать, она носит немыслимые для провинции брюки и мини-юбки, курит крепчайший «Беломор» и смотрит на всех свысока.
Именно в этот момент, в прокуренной квартире авангардиста Сергея Курёхина, где стены увешаны странными картинами, а из колонок льется немыслимая какофония, судьба сталкивает ее с парнем, который станет голосом поколения.
— Представьте, — говорила сама Лариса своим хрипловатым, прокуренным голосом, — я, королева общаги, и он. Стоит в углу, сутулый, в какой-то дурацкой тельняшке. Витя.
Кафе «Сайгон» и три волосинки
Их параллельные миры пересекались в легендарном ленинградском кафе «Сайгон» — штаб-квартире всех неформалов, поэтов и будущих звезд. Для миллионов советских школьниц Виктор Цой уже тогда был полубогом. Тихий, загадочный, с гитарой наперевес. Но Гузеева, эта дерзкая девчонка из глубинки, смотрела на него совершенно иными глазами.
В своих поздних, уже московских интервью, вспоминая ту юность, она не жалеет красок.
— Я смотрела на него и думала: господи, какой же он некрасивый, — смеется Лариса, закидывая ногу на ногу. — Узкие-узкие глаза, три волосинки на голове, собранные в жалкий хвостик. Ходит, молчит. Дурак какой-то, честное слово. Ни кожи, ни рожи. Что в нем было любить? Он даже говорить со мной нормально не мог, мычал что-то.
Для нее, привыкшей к ярким, громким мужчинам, Цой был пустым местом. Он не пытался шутить, не пытался понравиться. Он просто был. Существовал в той же ленинградской сырости, что и она.
Попытка штурма и ледяная стена
Виктор, вопреки образу непробиваемого героя, оказался обычным, влюбленным мальчишкой. Он робко пытался ухлестывать за столичной штучкой. Приносил кофе в «Сайгоне», пытался заговорить о музыке, о том, что скоро все изменится.
— Ты чего на меня так смотришь? — якобы спросил он ее однажды, когда они столкнулись у входа в рок-клуб на Рубинштейна.
— Как? — фыркнула Лариса, стряхивая пепел мимо пепельницы.
— Будто я тебе рубль должен.
— А ты и так мне должен. Свободу духа ты мне должен, Цой! — ерничала она, наслаждаясь своей властью.
Она жестко отшивала его. Не из злобы, а из врожденного, почти королевского высокомерия.
— Витя Цой за мной пытался ухлестывать, — признавалась Гузеева в эфире программы «Сегодня вечером». — Но он меня не интересовал от слова совсем. Я была жутко высокомерной. Мне нужен был Курёхин с его мозгами, а этот мальчик с гитарой… Он был для меня просто фоном. Очередным узкоглазым парнем из нашей компании.
Почему она его отвергла: разбор антипатии
Почему будущая звезда экрана не разглядела в молчаливом корейце гения? Ответ кроется в их возрасте и статусе.
Во-первых, Лариса была ослеплена Сергеем Курёхиным. Четыре года она была его музой. Курёхин был интеллектуальным штормом, он открывал ей Кафку, Джона Кейджа и сложную философию. На его фоне Цой казался примитивным.
— Серега меня воспитывал, ломал мой характер, — вспоминала актриса. — Он был моим Пигмалионом. А Витя просто бренчал на гитаре. Что в нем было любить? Он даже говорить со мной нормально не мог, мычал что-то.
Во-вторых, Гузеева сама уже на тот момент была иконой. В театральном институте ЛГИТМиК она была первой модницей, единственной, кто мог позволить себе настоящие импортные вещи и дерзкий макияж. Лариса привыкла, что у ее ног лежат видные парни. Цой же, с его вечной бедностью, в штопаной одежде и с неопределенным будущим, просто не тянул на роль трофея для такой девушки.
В-третьих, он пугал ее своей отстраненностью. Там, где Курёхин был фейерверком, Цой был черной дырой. Ларисе, обожавшей жизнь во всех ее ярких проявлениях, было скучно с этим молчаливым человеком. Она видела в нем не будущую легенду, а обычного маргинала с грязными волосами, от которого веяло безнадежностью советских коммуналок.
Тень на асфальте
Они разошлись, как расходятся параллельные прямые. Лариса бросила Курёхина, потому что тот ее «подавлял», закрутила роман с Сергеем Шакуровым, который буквально за руку протащил ее на пробы к Рязанову в «Жестокий романс». Она проснулась знаменитой на всю страну.
Лариса Гузеева стала актрисой, главной телесвахой России, любимицей миллионов, женщиной, которая учит страну готовить и любить. Она построила крепкую империю, вышла замуж за ресторатора Игоря Бухарова, родила детей. О своем ленинградском прошлом она вспоминает с легкой иронией.
Виктор Цой же продолжал молча писать свои песни в той же коммуналке. И остался вечно молодым. В августе 1990 года Лариса уже была взрослой, известной женщиной. Узнав случившимся на трассе в Латвии она, по ее же признанию, не зарыдала. Она лишь удивилась тому, как этот «некрасивый ускоглазый мальчишка с тремя волосинками» вдруг стал богом для миллионов.
Вместо эпилога
История — самая жестокая и самая ироничная из всех написанных книг. Она любит такие сюжеты: когда будущая королева глянца проходит мимо будущего пророка, считая его неудачником. Она отвергла его не потому, что была слепа. Она отвергла его, потому что была слишком зрячей для той ленинградской мути. Она искала пьедестал здесь и сейчас, а он строил памятник всем непонятым на века.
Смотришь сегодня на фотографии молодого Цоя — худого, с этим своим пронзительным, немного испуганным взглядом — и думаешь: может, Лариса была права? Может, в нем действительно не было ничего, кроме этих «трех волосинок»? А может, мы просто видим историю задом наперед, зная финал?
Скажи мне, читатель, положа руку на сердце: а ты бы узнал в том молчаливом, неопрятном парне из кафе «Сайгон» голос, который будет поднимать стадионы спустя сорок лет? Или прошел бы мимо, как это сделала дерзкая девчонка с Волги?
