— Алло, это кафедра? — голос в трубке дрожал, срываясь на высокие, почти детские ноты. — Мне бы профессора Лившица. Пересдача горит, отчисляют!
На другом конце провода тяжело вздохнули. Профессора Лившица на месте не было. Зато там сидел, забросив ноги на стол, необъятный, лысый, похожий на римского императора в изгнании Евгений Моргунов.
— Девушка, — пророкотал он, мгновенно меняя тембр на бархатный бас, — Лившиц на симпозиуме в Женеве. Но я его заместитель. Как вас зовут, это очаровательное отчаяние?
— Наташа, — пискнула студентка.
— Наташа, — повторил Моргунов, словно пробуя имя на вкус. — У вас есть десять минут? Я как раз принимаю зачет по телефону.
Так, 26 марта 1963 года, началась самая странная сессия в жизни студентки Натальи. Он перезванивал ей три дня, назначая то «аудиторию номер тринадцать», то «перерыв на кофе». Когда обман вскрылся, Наташа хотела швырнуть трубку в стену. Но Моргунов приехал к ее дому на такси, вышел, опираясь на капот, и просто сказал:
— Я наврал про Женеву. Но про то, что вы мне нравитесь — нет.
На третьем свидании, прямо посреди парка Горького, этот 38-летний, уже знаменитый на всю страну Бывалый, встал на одно колено в пыль. И протянул ей обручальное колечко…
Студентка по вызову
Свадебку сыграли в 1965 году. По советским меркам жених был безнадежным стариком, невеста — юной девчонкой, младше на тринадцать лет.
Родня Натальи приняла его в штыки. Какой-то громила, старше их дочери, да еще и с сомнительной репутацией актера-выпивохи. Но Моргунов взял семью измором. Он носил теще сумки, чинил кран, шутил так, что стены дрожали от хохота.
*
Наталья Николаевна стала его крепостью. Она единственная знала, какой ценой дается ему эта вечная маска весельчака. В 25 лет Евгений заработал сахарный диабет. Говорят, в голодном военном детстве он в один присест съел месячный запас сливочного масла, который мать принесла с работы. Обмен веществ рухнул навсегда.
— Женя, тебе нельзя эклеры! — умоляла Наталья, когда он возвращался с банкета, тяжело дыша и отдуваясь.
— Натаха, — отмахивался он огромной ручищей, — я Бывалый. Бывалым диета не положена.
Он пропускал уколы инсулина, ел мясо килограммами и пил коньяк. Наталья терпела. Она родила ему двоих сыновей. Старшего, Антона, в 1966 году. И младшего, Николая, через шесть лет.
Любимая балерина
Но в огромной квартире Моргуновых на Красной Пресне всегда незримо присутствовала третья. Варвара Васильевна Рябцева-Кеслер. Вава. Прима-балерина Большого театра, вдова с 1945 года, старше Евгения на те же самые тринадцать лет.
Их страстный роман начался в начале пятидесятых, когда Моргунов был еще никем — тощим студентом ВГИКа. Вава ввела его в мир, где пахло дорогим парфюмом, а не общежитской тушеной капустой. Она открыла перед ним двери своей огромной трехкомнатной квартиры с роялем, доставала билеты в партер и лечила его простуды.
— Ты на ней не женишься, — говорила Вава, гладя его по рано лысеющей голове. — Тебе нужны дети, а я пустоцвет. Да и старая я для загса.
*
Моргунов клялся ей в любви, но в 1965-м повел под венец Наташу. Однако рвать с Вавой не стал.
— Я буду на два фронта, — заявлял он жене. — Вава — это мое прошлое и мой тыл. Не смей ревновать к старухе!
Наталья, к удивлению всех подруг, не устраивала сцен. Она называла это «порядочным треугольником». Вава действительно не лезла в их спальню. Она ждала его по четвергам.
Моргунов приносил ей дефицитные продукты, лекарства, сидел у рояля и слушал, как она играет Шопена. Когда 18 ноября 1972 года Варвара Рябцева ушла, Евгений сам организовывал похороны. Он рыдал на Новодевичьем кладбище. И настоял, чтобы на памятнике балерины была выбита его строчка:
— Любимой Ваве от Бывалого…
Ночь с монтажером
Была в его жизни и еще одна страница, о которой не писали в «Советском экране». 1964 год. Свердловская киностудия. Моргунов снимает свой единственный режиссерский опус — короткометражку «Когда казаки плачут». В монтажной сидит тоненькая, бледная девушка с огромными глазами — Татьяна Бурмистрова.
Евгений закатил пирушку для съемочной группы. Наливал шампанское монтажеру, которая до этого, кажется, видела спиртное только на картинках.
— Пей, красавица, — гудел он над ухом. — Казаки должны плакать весело!
Татьяна захмелела мгновенно. Утром она проснулась в гостиничном номере Моргунова. Рядом с Бывалым в одной постели. Тане было стыдно, страшно и тошно. А через несколько недель выяснилось, что она ждет ребенка.
В 1964 году Татьяна родила девочку. Назвала Ариной. Моргунова она в известность не поставила. Евгений узнал о существовании дочери лишь спустя несколько лет от матери Татьяны, которая приехала в Москву искать справедливости.
— Это твоя кровь, Женя, — кричала старушка в его гримерке. — Помогай!
Но Татьяна Бурмистрова была непреклонна. Она запретила ему приближаться к дочери.
— Ты мне жизнь сломал, пьянь несчастная, — бросила она ему при встрече. — К Арине не подходи. Вырасту — уеду от тебя подальше.
Татьяна сдержала слово. Она эмигрировала в США. Арина выросла, так и не признав отца. По сей день живет в Америке. Зовется уже Арина Джейн Морган и наотрез отказывается говорить с журналистами об отце, которого называет «биологическим донором семени».
Гарем на колесах: как по Бывалому сходили с ума поклонницы
Помимо балерины Вавы, монтажера Татьяны и законной Наташи, бульварная молва приписывала Бывалому десятки мимолетных связей. В каждом южном городе, где проходили гастроли, у администратора гостиницы якобы лежала готовая для Евгения стопка записок с номерами местных дам.
Моргунов брал не голливудской красотой, а сокрушительным, животным обаянием и масштабом личности. Девушки млели от его густого, вибрирующего баса, от того, как он заполнял собой все пространство комнаты, и от ощущения абсолютной, почти отеческой защиты — рядом с этим огромным, уверенным мужчиной было не страшно даже ночью в темном парке.
Моргунов соблазнял дерзостью и щедростью: мог без спроса забрать девушку с лекции, усадить в такси и повезти в лучший ресторан города, где метрдотель кланялся ему в пояс. А еще он был великим мастером экспромта — сыпал анекдотами, разыгрывал официантов, командовал таксистами, превращая любую серую улицу в сцену. За это его и любили — за то, что жизнь рядом с Бывалым переставала быть скучной, превращаясь в бесконечный, шумный и сытный праздник, где ты всегда была королевой бала.
За глаза Моргунова в 1960-е называли главным сердцеедом «Мосфильма», а сам он лишь довольно ухмылялся, подогревая слухи. Поклонницы буквально сходили по Жене с ума. Девчонки дежурили у подъезда, караулили у служебного входа в театр, рвали пуговицы на его пиджаках. Однажды в Одессе стайка девушек загнала его в телефонную будку, и Евгений Александрович, не растерявшись, начал через стекло раздавать автографы, пока милиция не вызволила «звезду».
Но апогеем этого женского безумия стали съемки «Кавказской пленницы» в Алуште летом 1966 года. Моргунов, уже почувствовавший вкус абсолютной славы, вел себя на площадке как падишах. Он привозил с собой на съемки целые экскурсии девиц с местного консервного завода и из санаториев. Режиссер Леонид Гайдай, человек строгих правил, хватался за сердце. Однажды вечером он устроил просмотр отснятого материала в маленьком зале. Дверь скрипнула, и в темноте раздался развязный голос Бывалого:
— Подумаешь, режиссер, тоже мне Феллини!,
…А следом в проход ввалился сам Евгений в обнимку с двумя явно нетрезвыми хохочущими красотками.
Гайдай побагровел. На следующий день он взял сценарий и лично вычеркнул оттуда все крупные планы и смешные реплики Бывалого, оставив лишь общие.
Так Моргунов лишился доброй трети своего гонорара и экранного времени, но даже не извинился. Он просто продолжал раздавать свои фотографии с размашистым «Целую, Бывалый» всем встречным девицам, искренне не понимая, почему мэтр злится.
Для него съемочная площадка была продолжением курортного романа, а комедия — лишь поводом собрать новый гарем. Именно эта выходка с поклонницами в кинозале стала последней каплей, после которой Гайдай навсегда зарекся снимать неразлучную троицу в своем кино.
Трагедия Бывалого
Судьба била Моргунова под дых, не давая подняться. В 1998 году случилась катастрофа, от которой он так и не оправился.
Младший сын Николай, 25-летний красавец, заснул за рулем своего автомобиля. Машина вылетела на встречную полосу. Хоронили Колю в закрытом гробу.
Наталья поседела за одну ночь. Евгений, и без того подорванный диабетом и алкоголем, просто сломался. Он перенес два инфаркта и тяжелейший инсульт. Его огромное тело теперь едва передвигалось.
Евгений Миронов умер 25 июня 1999 года. Ровно через год и один день после гибели сына. Наталья Николаевна пережила мужа на много лет. Она сохранила его архив, его письма, его странные, полные детской обиды рисунки.
Знаете, в чем главный парадокс этого огромного, шумного, вечно голодного человека? Он искренне любил всех своих женщин. И старую, интеллигентную Ваву, давшую ему искусство. И тихую, всепрощающую Наташу, давшую ему сыновей. И даже юную Таню, с которой он обошелся как последний скот. Он просто был слишком велик — в буквальном и переносном смысле — чтобы уместиться в рамках одной судьбы.
Он разрывался между ними, кормил их, спасал, предавал и снова возвращался. А в итоге остался один на один со своим диабетом и пустым холодильником в девяностые, когда кино про веселую троицу Трус-Балбес-Бывалый уже никто не снимал.
А как ты думаешь, читатель, можно ли по-настоящему любить нескольких женщин одновременно, или Моргунов просто был неисправимым эгоистом, прячущим страх одиночества за маской Бывалого?
