Иногда поздно вечером я сажусь на кухне, выключаю звук на телефоне и просто смотрю в окно на тихий вечерний город. В эти минуты тишины я иногда вспоминаю заголовки газет и статей про себя.
Они звучат гладко, броско, почти как сценарий недорогой мелодрамы: «Оболдина ушла от мужа», «Влюбилась в бывшего Юлии Меньшовой», «Стала мамой в сорок три года и поняла, что счастье не купишь за деньги». Читаешь эти фразы — и кажется, будто всё это написано про какую-то совершенно постороннюю, выдуманную женщину.
В реальной жизни за этими громкими словами скрывается совсем другое. Там много промерзших московских подъездов, тесных и душных гримерок, чужих изношенных диванов, шумного и грязного рынка у Большого театра, где я когда-то стояла на ветру и продавала импортных кукол, чтобы элементарно купить еду.
И еще там много бессонных ночей, когда ты сидишь одна на полу и всерьез спрашиваешь себя: а не напрасно ли всё это? Не ошиблась ли я поворотом? Быть сильной — это не красивый жест на сцене, это умение не рассыпаться на куски, когда вокруг нет ни аплодисментов, ни гарантированного будущего.
Моя жизнь никогда не была похожа на парадный портрет, и сегодня мне хочется рассказать о ней без глянца, без попыток казаться лучше или несчастнее, чем я есть на самом деле.
Глава 1. Кыштымский театр и билет в один конец
Я родилась и выросла в небольшом уральском городке Кыштыме Челябинской области. По всем официальным документам у нас была самая обычная советская семья инженеров. Сухие отчеты, заводские графики, строгий распорядок дня. Но стоило переступить порог нашего дома, как эта официальность мгновенно испарялась. Дома у нас все время что-то репетировали, учили роли, спорили о декорациях и перекраивали старые платья для костюмов.
Моя мама работала заместителем директора радиомеханического техникума, но по своей внутренней сути она была настоящим режиссером. По вечерам мама постоянно придумывала домашние спектакли, писала длинные сценарии к праздникам, заставляла нас с родственниками и соседями разыгрывать целые мини-пьесы.
*
Мои родители пели в местном самодеятельном хоре, родная тетя руководила театром. Я росла среди этого постоянного творческого шума, где за обеденным столом могли обсуждать мизансцену, а вместо обычных детских сказок на ночь читали пьесы. В такой атмосфере было физически невозможно остаться «просто инженером». Театр проникал под кожу незаметно, с воздухом, с запахом грима и старых репетиционных тетрадей.
В школе я довольно рано осознала, что быть просто зрителем в зале мне категорически тесно. Мне нужно было самой быть внутри этого процесса, управлять этим странным миром иллюзий. Поэтому сразу после выпускного бала я отправилась штурмовать Челябинский институт культуры. Выбрала режиссерский факультет — мне казалось, что именно режиссура дает полную свободу.
На этом же режиссерском факультете жизнь свела меня с Гарольдом Стрелковым. Наше знакомство не было похоже на вспышку молнии или романтическое кино. Сначала мы были просто верными друзьями, надежными напарниками по актерским этюдам, соавторами по курсовым и дипломным спектаклям. Мы могли часами спорить о драматургии, забывая про еду и время.
А потом эта глубокая профессиональная и человеческая дружба очень естественно и как-то сама собой переросла в семейные отношения. На четвертом курсе института мы поженились. Нам казалось, что мы создали союз, который будет длиться вечно, потому что он строился на общем деле и полном понимании друг друга.
После получения диплома я осталась в институте преподавать сценическую речь. Я стала тем самым совсем молодым педагогом, который еще вчера сидел за той же самой студенческой партой. Это был безумно интересный и полезный опыт, но где-то глубоко внутри меня с каждым днем росло липкое ощущение, что я подменяю свою настоящую мечту чем-то «правильным» и «надежным».
Я смотрела на знакомые улицы Челябинска и отчетливо понимала: если я прямо сейчас не попробую вырваться за пределы этой понятной жизни, дальше будет поздно. И однажды мы с Гарольдом просто собрали вещи и сели в поезд до Москвы. У нас не было в столице ни своего жилья, ни денег, ни влиятельных связей. Только один чемодан на двоих, свежие дипломы и огромные, ничем не подкрепленные амбиции.
Глава 2. Гримерка на Каховке и куклы у Большого театра
К нашему стремительному переезду в столицу родные отнеслись очень сдержанно и настороженно. Меня, конечно, никто не запирал дома на замок и не устраивал громких сцен с заламыванием рук. Но родители долго и упорно пытались удержать меня от этого шага, приводили в пример истории «потерянных людей», не нашедших себя в столице, и пугали неизбежным голодом и бессмысленными мытарствами.
Я молча слушала их тревожные доводы, кивала в знак уважения и продолжала укладывать вещи в чемодан. В 1991 году мы с Гарольдом вдвоем вышли на перрон Казанского вокзала.
Москва встретила нас жестко. С первой попытки поступить в ГИТИС у меня не получилось — экзамены были провалены, и иллюзии о быстром покорении столицы мгновенно рассеялись. Сначала мы сняли маленькие комнаты в коммуналке прямо на Арбате.
Первое время казалось, что мы стали героями красивого фильма о московской богеме: старый Арбат за окном, знаменитый театр под боком, интеллектуальные книги, горячий чай из граненого стакана и бесконечные разговоры об искусстве.
Однако романтика закончилась очень быстро. Хозяева квартиры внезапно указали нам на дверь, и наш следующий московский адрес оказался максимально специфическим — мы поселились в гримерке школы-интерната для детей-сирот на Каховке.
Этот интернат на долгое время стал для меня одновременно и домом, и единственной работой. Чтобы иметь право жить в этой маленькой гримерке, я вела у детей творческие занятия, помогала организовывать мероприятия в актовом зале, ночевала буквально в двух шагах от сцены на узкой кушетке.
А днем я с замиранием сердца ехала на занятия к великому Петру Наумовичу Фоменко — со второй попытки мне все-таки удалось поступить в ГИТИС на его знаменитый курс.
Это был невероятно тяжелый физически, но одновременно удивительно светлый и чистый период моей жизни. Ты ночуешь в холодноватой гримерке, но при этом учишься на лучшем режиссерском курсе страны. Ты каждый день работаешь с детьми, которые за свою короткую жизнь успели увидеть столько боли и предательства, сколько ты сама никогда не знала. И почему-то по вечерам ты чувствуешь не жалость к собственной устроенности, а неимоверный азарт и благодарность судьбе.
Денег в тот период не хватало катастрофически. Иногда их не было вообще даже на самый простой хлеб. Как-то раз в интернате нам в качестве поощрения за работу выдали необычный приз — набор потрясающих импортных немецких кукол. У них менялись прически, была яркая одежда, они выглядели настоящими инопланетянами на фоне привычных советских игрушек. Я посмотрела на этих кукол, запаковала их в пакет и пошла к стихийному рынку возле Большого театра.
Там в те годы кипела своя, дикая жизнь: грязные картонные коробки, пронизывающий ледяной ветер, хаос и крысы, бегающие под ногами. Я стояла на этом ветру и продавала красивых немецких кукол, меняя их прямо на месте на еду или теплые вещи. Одну куклу мне удалось обменять на добротное кожаное пальто, другие ушли за наличные деньги, которые позволили нам продержаться еще несколько недель.
Спустя годы эта история продажей кукол на стихийном рынке возле Большого театра неоднократно упоминалась в прессе как пример драматических лишений. Для кого-то из журналистов это выглядело как история про унижение и отчаяние. Для меня же это всегда было историей про внутреннюю свободу и выбор. Я точно знала, ради чего я нахожусь в Москве, и понимала, что ни одна бытовая сложность не стоит того, чтобы отказаться от своей профессии и мечты.
Параллельно с моей учебой Гарольд совершал невозможное — с нуля создавал в столице свой собственный независимый «СтрелкоVТеатр». Мы работали на износ. На этой сцене я сыграла в спектакле «Сахалинская жена», затем последовали «Ричард III», глубокие постановки о Жанне д’Арк и Мате Хари. Позднее был масштабный совместный проект фонда Станиславского и литовского театра «Мено Фортас», где я сыграла Варю в «Вишневом саде».
Мы с мужем были настоящими соратниками и подельниками: репетировали ночами до изнеможения, жили практически без гроша в кармане, но с фантастическим ощущением того, что строим свое собственное, уникальное искусство. Если быть до конца честной перед собой, мы тогда являлись скорее сплоченной творческой артелью, чем классической традиционной семьей в привычном понимании этого слова.
Глава 3. Камера, мотор и шестнадцать лет тишины
В кинематограф я пришли довольно поздно, уже в конце девяностых годов, когда за плечами был весь этот многолетний московский марафон на выживание. В популярном сериале «Самозванцы» я сыграла роль дочери олигарха Парамонова. Это выглядело невероятно иронично и даже смешно, если вспомнить, в каких условиях я сама жила в тот момент и сколько денег у нас было в наличии.
Затем появилась роль Мышки в картине «Небо. Самолет. Девушка», работа в «Детях Арбата». Меня постепенно стали находить режиссеры, которым требуется не глянцевая кукольная красота, а странная, глубокая, подвижная, немного нервная и очень живая женщина на экране.
Двутысячные годы превратились в очень плотный и непрерывный съемочный график. Сериалы и фильмы шли один за другим: «Доктор Живаго», «Мне не больно», «Громовы. Дом надежды», сложнейшая экранизация «Бесов» Достоевского. Я практически не вылезала со съемочных площадок.
Где-то параллельно шла внешняя, парадная жизнь: номинации на премию «Ника», театральные награды, хвалебные рецензии критиков и интервью. Но я никогда не воспринимала эти атрибуты успеха как какую-то конечную вершину.
Главным профессиональным и человеческим рубежом для меня стала главная роль в фильме Кирилла Плетнева «Жги!», за которую я впоследствии получила престижный приз фестиваля «Кинотавр». В этой работе для меня совпало абсолютно всё: музыка, глубокое женское одиночество, трагические и смешные человеческие судьбы и моя собственная поздняя, зрелая злость на несовершенство мира вкупе с огромной любовью к нему.
*
К этому моменту наш брак с Гарольдом Стрелковым существовал уже почти шестнадцать лет. Детей у нас так и не появилось. Я много раз в тишине пыталась честно ответить самой себе на самый сложный вопрос: почему так произошло?
Наверное, потому что внутри наших отношений мы всегда оставались в первую очередь соратниками по цеху, коллегиальными партнерами, чем теми самыми классическими «мужем и женой». Наш брак был похож на очень длинный, сложный и красивый поход по высоким горам. В таком походе вы делите один тяжелый рюкзак на двоих, греетесь у одного костра, сверяете маршрут по одной карте, но при этом далеко не всегда делитесь друг с другом самым сокровенным, что происходит в вашей душе.
Когда наш союз подошел к своему логическому завершению, я не устраивала из этого трагедию и не рыдала на руинах. Мы честно поставили вместе все спектакли, которые могли и должны были поставить, прошли огромный путь от челябинской студенческой скамьи до московских признаний — и сполна исчерпали этот совместный ресурс. Наш развод был тихим и осознанным.
Глава 4. Чужие сюжеты и ложь на первой полосе
Желтая пресса и светские хроники патологически не любят сложные, тонкие объяснения. В условной журналистской графе «причина распада многолетнего брака» гораздо проще и выгоднее написать хлёсткое «ушла к другому», чем пытаться разбираться в ночных разговорах, многолетней накопленной усталости, творческом выгорании и нереализованном материнстве.
В какой-то момент вокруг моего имени в СМИ сформировалось стойкое словосочетание, которое потом долгие годы тянулось за мной непрерывным шлейфом: «роман с мужем Юлии Меньшовой».
Юлия Меньшова в тот период действительно переживала непростой и болезненный этап в своих отношениях с супругом, актером Игорем Гординым. Они временно расставались, жили отдельно, пытались заново переосмыслить свой союз и в итоге смогли сохранить семью.
Но со стороны для любителей сплетен это выглядело как готовый, идеальный сценарий для желтой прессы: известная актриса из громких сериалов якобы влюбляется в известного артиста, вокруг кипят страсти, а газеты наперебой обсуждают тему «увела или не удержала». Подобные истории продаются многотысячными тиражами гораздо лучше, чем тихая и банальная правда о том, что два человека в своем собственном браке просто выросли в абсолютно разные стороны.
Мне приписывали чувства и поступки, которые я никогда публично не подтверждала и не обсуждала. Я своими глазами видела кричащие заголовки, слышала шепотки за спиной в театральных закулисах и прекрасно понимала, что в чьем-то обывательском сознании наш с Гарольдом развод теперь навсегда склеен с этой громкой чужой фамилией. История с приписываемым романом и последующими сплетнями в СМИ широко освещалась в публичном поле и стала частью моей медийной биографии.
В действительности же в моей жизни действительно появился человек, в которого я молниеносно и безоглядно влюбилась, и это обстоятельство действительно ускорило развязку. Но та моя любовь не имела ни малейшего отношения к статусу, деньгам или чьему-то известному имени.
Со временем Игорь Гордин вернулся к Юлии Меньшовой, они полностью восстановили свою семью, и я искренне рада, что их история закончилась именно так. Из всей этой шумной газетной суеты я сделала для себя один очень важный и твердый вывод: если ты занимаешься публичной профессией, твоя личная жизнь неизбежно станет для кого-то материалом для чужого сценария, где тебе даже не предоставят права на монтаж. Заголовок про «уход к бывшему мужу известной актрисы» замечательно смотрится на обложке таблоида, но моя настоящая, прожитая жизнь не обязана соответствовать фантазиям светских хроникеров.
Глава 5. Иерусалимский свет и рождение Клары
Настоящее, невыдуманное счастье пришло в мою жизнь без шумных газетных анонсов. Его зовут Виталий Салтыков. Он петербургский актер, талантливый музыкант и режиссер. Театральные критики часто называют его творческое амплуа «мерцающим», а я бы сказала гораздо проще: Виталий — это редкий человек, у которого в руках музыка любой, даже самой серой и холодной стены способна превратить пространство в живую сцену.
Впервые я увидела его на одном из спектаклей и поймала себя на чисто профессиональной мысли: «Господи, я бы очень хотела сыграть с этим человеком на одной сцене». Я сама предложила Виталию поработать над общим материалом, мы быстро подружились, начали обмениваться творческими идеями, придумывать совместные проекты. Я в тот момент еще состояла в браке, у него шла своя жизнь, и долгое время между нами не было ничего, кроме глубокого уважения и профессии.
А потом в нашей жизни случился Иерусалим. Виталий позвал меня поехать вместе с ним в паломническую поездку. Там было всё: древние горячие камни, палящее изнуряющее солнце, тихие вечера под его песни и рисунки, и удивительное ощущение того, что весь огромный мир вдруг сузился до двух идущих рядом людей. Именно там, среди иерусалимской тишины, я впервые посмотрела на него совершенно иными глазами.
Без его режиссерских регалий, без рабочего контекста, без оглядки на то, что обо мне пишут в Москве. Передо мной был просто мужчина, рядом с которым моей душе становилось абсолютно спокойно, светло и легко. Из этой поездки мы вернулись уже настоящей парой.
На тот момент мне было уже за сорок лет. В первом браке детей у меня так и не случилось, и я почти научилась с привычной грустной улыбкой отвечать журналистам стандартной фразой: «Ну, значит, так сложилось». Но с Виталием всё сложилось иначе. Я забеременела в сорок два года, а родила нашу дочку Клару буквально за два дня до своего сорокатрехлетия.
Я потом долго шутила, что Клара пришла в этот мир с таким идеальным и точным таймингом именно потому, что у ее папы безупречный музыкальный слух. На самом же деле эта беременность была мной в буквальном смысле вымолена у Бога. Я много лет жила с тяжелой мыслью, что материнство — это история не про меня, и вдруг жизнь ласково сказала: «Рановато ты сделала выводы».
Когда я снималась в главном сериале «Мама-детектив», мой округлившийся живот уже невозможно было спрятать никакими свобожными костюмами. Сценарий фильма пришлось органично переписывать прямо на ходу: моя героиня по сюжету тоже стала носить под сердцем ребенка.
На съемочной площадке я училась играть беременность, которую мне не нужно было имитировать — она была моей собственной, настоящей. А дома я училась самым простым, но самым важным вещам на свете: стирке пеленок, бессонным ночам, тихому качанию кроватки и тому материнскому счастью, которое невозможно сравнить ни с одной престижной театральной премией.
Мы с Виталием так официально и не расписались в ЗАГСе. Вот уже много лет мы живем вместе так, как нам естественно и комфортно. Ни один официальный штамп в паспорте не смог бы прибавить ничего к тому, что я считаю нашей настоящей семьей: наш дом, наши ночные разговоры, наши общие радости, и наша дочь, которую мы получили не легко и далеко не сразу.
Я часто повторяю одну простую истину: «Не существует никаких тяжелых материнских обязанностей, есть только огромное материнское счастье». Всё остальное в этой жизни — потом.
Сегодня в моей жизни по-прежнему есть любимый театр, съемки в кино, моя мастерская в «Новой школе МХАТ» и студенты, которых я безумно люблю. Я руководлю актерским курсом, могу отругать, могу похвалить, но главное — я стараюсь научить их тому, что за любыми громкими аплодисментами неизбежно наступает тишина, и в этой тишине нужно уметь оставаться честным перед самим собой.
Я снималась во многих заметных проектах — «Жги!», «Подкидыш», «Мистер Нокаут», «Нереалити», но когда меня сегодня спрашивают, кто я в самую первую очередь, я абсолютно честно отвечаю: я мама Клары, и только потом — всё остальное.
*
*
Счастье действительно не покупается ни за какие деньги, ни за высокий социальный статус, ни за количество наград. Его невозможно украсть у другого человека, как нельзя присвоить себе чужого мужа и рассчитывать при этом на душевный покой.
Настоящее счастье строится только там, где тебе не нужно притворяться, оправдываться и закрывать двери от чужих любопытных глаз. В моем случае это небольшая уютная квартира, любимый мужчина, который поет и рисует, взрослеющая дочка, которая родилась тогда, когда я уже почти перестала ждaть, и профессия, которую я выбрала еще девчонкой в маленьком уральском Кыштыме.
