— Вы когда-нибудь видели, как рождается эпоха? — спросит он потом, глядя на вас своим знаменитым, чуть усталым и всепрощающим взглядом из-под тяжелых век. — Она не падает с неба. Она выползает из старой портовой Одессы, пахнет дешевым одеколоном «Шипр», скрипит кожаным плащом таможенника и говорит голосом человека, который знает о жизни всё, но предпочитает об этом шутить.
Я покопался в новостях глубже червей в Привозе, перерыл тонны пыльной хроники от шестидесятых до наших дней. Я внимательно изучил эту тему, только для любимых читателей. И сейчас мы откроем старый портфель Михаила Михайловича Жванецкого…
Одесское детство
Представьте себе на миг старую-добрую Одессу. Шестое марта 1934 года. В доме номер 133 по улице Комсомольской (ныне Большая Арнаутская) родился мальчик.
Отец, Мань Мошкович, а по паспорту Эммануил Моисеевич Жванецкий — человек колоссального роста, статный врач-хирург Томашпольской районной больницы, смотрел на сына со смесью врачебного цинизма и отцовского трепета. Мать, Раиса Яковлевна, хрупкая, невероятно красивая женщина, экономист сахарного завода, плакала от счастья. Это была интеллигентная еврейская семья, где слово ценилось дороже денег, а смех был главным лекарством от советской действительности.
Маленького Мишу воспитывала вся шумная коммунальная квартира. Пока отец спасал жизни в операционной, а мать сводила дебет с кредитом, будущего сатирика пестовали соседи: глухая тетя Песя, вечно скандалящий дворник дядя Изя и бесконечные тети Розы, приносившие куриную шейку.
Монологи для Райкина
Его юность — это парадокс. Золотой медалист, интеллектуал, мозг которого работал быстрее любого арифмометра, поступает в Одесский институт инженеров морского флота. 1956 год. Диплом инженера-механика подъемно-транспортного оборудования портов в кармане. Казалось бы, вот она — прямая дорога к почетной грамоте и путевке в санаторий.
Но именно там, в Одесском институте инженеров морфлота, под тусклой лампочкой каптерки, родился их великий дуэт — с однокурсником Виктором Ильченко. А затем появился Райкин. Аркадий Исаакович Райкин — монументальный, страшный в своей гениальности бог советской эстрады. 1960-е годы. Ленинград. Жванецкий пишет для него монологи. Он кладет свои тексты на стол мэтру, а тот их бракует один за другим.
— Слишком умно, Миша. Народ не поймет твою философию про дефицит. Народу нужно смешно!
— Так ведь самое смешное, Аркадий Исаакович, что народ-то все прекрасно понимает! — горячился молодой автор.
Жванецкому было тесно в чужой режиссуре. И однажды он вышел сам. К микрофону. С портфелем. Медленно, сутулясь, доставая листочки. Эта пауза между фразами стала длиннее самой фразы. Весь Советский Союз затаил дыхание. Он стал знаменем интеллигенции. Его фраза «В греческом зале, в греческом зале…» звучала опаснее любой антисоветчины.
За глаза его называли «портфельным евреем». Ибо старый потертый портфель из коричневого дерматина стал главным символом Жванецкого. Он начал выходить с ним на сцену еще в 1960–1970-х годах сначала как автор а затем и как самостоятельный исполнитель. В этом портфеле лежали напечатанные на машинке миниатюры, которые он медленно доставал, создавая ту самую знаменитую, тягучую паузу перед каждой шуткой.
Султан в гареме
А теперь, читатель, присядь. Мы переходим к той части биографии, где густые тени накрывают яркий свет рампы. Женщины Михал Михалыча — это отдельный роман.
Первая жена Лариса Кулик — математик. Тихая гавань разума, которая не выдержала шторма его таланта. Затем — мучительный, страстный, десятилетний незарегистрированный брак с Надеждой Гайдук, художницей. В 1978 году родилась дочь Елизавета. Надежда была женщиной вулканического темперамента. Когда любовь превратилась в выжженную пустыню, начался кошмар.
После были Венера Умарова, химик, подарившая ему сына Максима, и долгие метания. И наконец — покой. Наталья Сурова. Четвертая жена, ставшая официальной лишь в 2010 году, хотя вошла в его жизнь еще в девяностом.
Она была моложе его на тридцать лет. Скромная домохозяйка, секретарь, ангел-хранитель его старого портфеля. В 1995 году, когда отцу был шестьдесят один год, у них родился сын Дмитрий.
— Наташа, зачем тебе этот старый, лысый, язвительный мешок с костями? — спрашивал он, глядя на себя в зеркало.
— Затем, что внутри этого мешка сидит самый добрый мальчик из моего детства, — отвечала она, целуя его сухую руку.
За что мстил Полищук
Эта история началась осенью 1968 года. В Москву, этот безжалостный каменный мешок для провинциалов, вихрем ворвалась девятнадцатилетняя Любовь Полищук — хрупкая золотоволосая девочка из Омска с глазами цвета апрельского неба и фигурой античной статуи.
За ее спиной стоял директор Омской филармонии, открывший ей двери в кабинеты столичных небожителей. Одним из таких небожителей и стал еще молодой, 34-летний Михаил Жванецкий. На тот момент он еще не стал бронзовым памятником самому себе. Но уже считался абсолютным гением слова, едким властителем дум московской богемы. И весьма любвеобильным типом.
Их первая встреча произошла в душном полумраке ресторана «Метрополь». Тяжелый бархат портьер, хрусталь бокалов, искрящееся шампанское и его тихий, гипнотический голос. Он сидел напротив нее, поигрывая перстнем, и рисовал перед ней золотые горы.
— Люба, Вы катастрофически талантливы, — говорил тогда молодой сатирик, наклоняясь через стол так близко, что она чувствовала запах дорогого табака. — Но эстрада Вас сожрет. Вы слишком яркая. Вам нужен автор. Мне нужна муза. Давайте создадим программу, от которой содрогнется Союзгосцирк. Я открою Вам все сцены страны.
Это была блестящая сделка. Но сделка с дьяволом. Взамен требовалось всего ничего — лечь в постель с женатым мужчиной, который годился ей в старшие наставники. Когда ужин подошел к концу, а свечи оплыли почти до основания, Жванецкий положил свою тяжелую ладонь на ее открытую спину. И здесь прозвучало самое страшное «нет» в истории советского юмора. Она мягко, но непреклонно убрала его руку.
Лицо Михаила Михайловича изменилось мгновенно. Остроумие сползло с него, как дешевая маска, обнажив холодный, расчетливый оскал хищника. Его глаза потемнели от бешенства.
— Я тебе не меценат, я — творец, — процедил он сквозь зубы, и в его голосе лязгнул металл. — Ты думаешь, красота дает тебе право распоряжаться моим временем даром? Запомни, девочка. «Портфельный еврей» тебя в порошок сотрет!
Эти слова стали приговором. Читатель, ты должен понимать контекст того времени. Без автора-сатирика масштаба Жванецкого путь на большую сцену или экран был заказан. Уязвленное самолюбие великого острослова превратилось в настоящую вендетту. Это была холодная, методичная война одного признанного гения против одной красивой девочки.
Началась настоящая травля. Используя свои колоссальные связи в Госконцерте и на телевидении, Михаил Михайлович перекрыл Любови кислород. Те самые режиссеры, которые вчера готовы были носить ее на руках, внезапно перестали брать трубку. Телефон замолчал. Ей вежливо улыбались и указывали на дверь.
Долгих десять лет, весь цветущий период жизни женщины, Любовь Григорьевна снималась только в крошечных эпизодах, где ее роскошные данные просто некуда было деть. Она играла буфетчиц, секретарш и случайных прохожих. Хотя рождена была для главных ролей.
Я внимательно изучил тему, дорогие читатели, и скажу вам прямо: это одна из самых уродливых страниц нашей богемы. Жванецкий сломал Полищук хребет карьеры именно тогда, когда она могла взлететь выше всех. Он украл у нас десятки потенциальных шедевров с ее участием.
К счастью, месть оказалась все же неполной. Полищук как актриса выжила. Ее невероятная жизненная сила, помноженная на отчаянный труд, пробила даже бетонную стену проклятия Жванецкого. Она стала народной любимицей, королевой эпизода, женщиной-праздником, которую невозможно забыть. А кем остался он в этой истории? Просто невероятно злопамятным мужчиной, который однажды получил отказ и не смог его пережить.
Уход вечного дежурного
Шестого ноября 2020 года вечный дежурный по стране ушел со своего поста навсегда. Девятое ноября. Москва. Новодевичье кладбище. Из-за проклятого COVID-19 церемония прощания прошла в закрытом режиме — ни криков толпы, ни аплодисментов, которые он так заслужил.
Только тишина, холодный дождь и Владимир Путин, назвавший его афоризмы символом эпохи. Через год, шестого ноября 2021-го, над его могилой встал памятник — сутулая фигура с тем самым бессмертным портфелем. Рядом — могилы Галины Волчек и Марка Захарова. Три титана одной великой, ушедшей Атлантиды.
Знаете, в чем главная трагедия Михал Михалыча? Не в болезнях почек или старости. Трагедия в том, что мир изменился. Пришли новые времена, плоские, быстрые, клиповые. Время, в котором его многослойные, тягучие, как свежая акация, метафоры больше не нужны. Люди хотят смеяться быстро, кусочно, в формате коротких роликов. А он требовал тишины и внимания…
Интересный момент. Когда в 2020 году Михаила Михайловича не стало, выяснилось главное: великий гуманист оказался жестким прагматиком. Чтобы шестеро его детей (пять внебрачных и один законный) не перегрызли друг другу глотки у гроба, он оставил всё многомиллионное состояние — квартиры в Москве, дома в Одессе и авторские права — четвертой супруге Наталье и ее сыну Дмитрию. Остальным досталось только право носить знаменитую фамилию и память о том, что отец так и не смог полюбить их иначе, как хороших собеседников.
