Говорят, что актер жив ровно до тех пор, пока помнят его лицо. Мое лицо помнили миллионы. Я играл сильных, честных, несгибаемых мужиков. Таких, на которых держалась огромная страна. Мои герои в «Тенях исчезают в полдень», «Трактире на Пятницкой», «Горячем снеге» или «Батальоны просят огня» смотрели с экрана так, что зритель свято верил: этот человек никогда не сломается, не предаст, не опустит глаза в землю.
Меня даже прозвали в народе «русским Бельмондо» за этот характерный, чуть насмешливый, но твердый мужской прищур и готовность в любой момент встать на защиту справедливости.
Зритель всегда путает экранный образ с живым человеком. Вы верили моим следователям, моим лейтенантам и парторгам, вы думали, что у меня внутри точно такой же непробиваемый стальной стержень. Но сталь имеет свойство ржаветь. А человек — ломаться. И когда рухнула эпоха, когда та великая страна, которой я преданно служил своим искусством, рассыпалась в прах, под ее тяжелыми бетонными обломками оказался погребен и я сам.
Смерть в тихой, стерильной палате московского хосписа в феврале 2007 года стала лишь формальностью. Настоящий Геннадий Корольков, тот самый баловень судьбы, заслуженный артист, которому рукоплескали переполненные залы, умер гораздо раньше. Он умер в тот самый день, когда впервые покорно склонил голову и подал чужое дорогое пальто из гардероба.
Голодная юность и привкус грядущей славы
Я родился третьего июля тысяча девятьсот сорок первого года в Смоленской области, в небольшом городке Рославль. За этой сухой датой кроется пронзительный символизм, который я осознал только в зрелости. Именно в этот день Сталин впервые обратился по радио к растерянному советскому народу со своим знаменитым: «Братья и сестры!».
Мой отец к тому времени уже ушел на фронт, а через месяц в наш город вошли немцы. Я дитя войны, поколение тех, кто взрослел слишком быстро, потому что инфантилизм в те годы был непозволительной роскошью. Мы с ранних лет знали цену хлебу, честному слову и мужскому поступку. После войны наша семья перебралась во Львов. Там я пошел в школу, там впервые записался в драматический кружок, и там же, после выпуска, встал к станку на местном заводе, работая простым слесарем-сборщиком.
Но запах сцены, этот непередаваемый аромат пыльных кулис, проклеенного холста декораций и разогретых софитов, уже отравил мою кровь. Я попытался учиться в студии при Львовском украинском театре имени Заньковецкой. Целый год я честно пытался сломать себя, но преподавание шло на украинском языке, которым я владел откровенно плохо. И тогда я принял самое дерзкое решение в своей жизни — собрал потертый чемоданчик и отправился покорять Москву.
Школа-студия МХАТ. Моими однокурсниками были Сева Абдулов, Миша Еремеев. Мы ютились в тесном, продуваемом всеми ветрами общежитии. Моя стипендия составляла смешные двадцать три рубля. Этого не хватало даже на самую скудную еду. Мы постоянно, мучительно, до голодных спазмов в желудке хотели есть. Но знаете, это был самый счастливый, самый светлый голод в моей жизни!
Мы питались великой литературой, мы ночевали в библиотеках, мы репетировали сутками напролет, до хрипоты в голосе. Нам казалось, что впереди — вечность. По большим праздникам мы скидывались последними копейками и устраивали шумные пирушки, где читали стихи и мечтали о том, как перевернем театральный мир.
И мир действительно начал поддаваться. В тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году, после выхода картины «Три дня Виктора Чернышева», я проснулся знаменитым. Потом грянули «Тени исчезают в полдень», где я сыграл Федора Морозова, затем детектив «Человек в проходном дворе». Мое лицо не сходило с обложек журналов.
Я стал актером Академического театра имени Маяковского, затем блистал в Ленкоме, а потом нашел свой главный дом — легендарный Театр-студию киноактера. Я был на вершине. Коллеги в шутку называли меня «Король» — не только из-за фамилии, но и из-за того невероятного, пьянящего ощущения востребованности, которым я тогда дышал.
Маленькое государство на двоих и крах великой иллюзии
В те золотые годы у меня было всё. Оглушительная слава, уважение режиссеров, любовь женщин. Но я выбрал ее. Фатима Кладо, талантливая актриса, дочь известного на всю страну кинокритика. Мы познакомились на совместном выпускном вечере двух театральных училищ — им. Щепкина и Школы-студии МХАТ. Наш брак казался мне тогда самой надежной крепостью на свете.
В тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году у нас родился сын, мой Антон. Я смотрел на этого крошечного, беззащитного человечка и давал себе молчаливую клятву, что он никогда не узнает того леденящего голода и той нищеты, через которые прошел я.
Я снимался на износ. Моя фильмография росла как на дрожжах: «Черный принц», «Юркины рассветы», знаменитый начальник милиции Василий Климов в «Трактире на Пятницкой», роли в грандиозных эпопеях вроде «Государственной границы». Я обеспечивал семью, я был добытчиком, я был тем самым сильным плечом. И мне казалось, что так будет всегда. Что моя профессия — это броня, которая защитит меня от любых жизненных бурь.
Но наступили девяностые. Девяносто первый год. Распалась огромная страна, а вместе с ней в одночасье рухнула и вся выстроенная нами, уютная советская киноиндустрия. Сначала перестали приглашать на главные роли. Потом исчезли и эпизоды. Мой родной Театр киноактера — моя маленькая, светлая страна, где я был «королем» — встал на бесконечный ремонт.
Нас просто выбросили на улицу. Заслуженные артисты, кумиры миллионов, мы оказались никому не нужным балластом в новой, хищной капиталистической реальности. Зрителям больше не были нужны честные милиционеры, благородные пограничники и идейные парторги.
На экраны хлынули низкопробные боевики, чернуха, кооперативное кино. Я не мог, просто физически не мог переступить через себя и сниматься в этом позоре. Моя гордость, мой мхатовский диплом не позволяли мне опуститься до откровенной халтуры. И за эту свою гордость я расплатился сполна.
Пальто для «новых хозяев» и невыносимый стыд
В тысяча девятьсот девяносто четвертом году в мою семью пришло абсолютное, глухое безденежье. Я метался по Москве, обрывал телефоны киностудий, просил, умолял… Везде был один и тот же равнодушный ответ: «Извините, Геннадий Анатольевич, для вас работы нет. Вы не типаж». И тогда, чтобы просто не дать своей жене и сыну умереть с голоду, я совершил поступок, который окончательно сломал мне хребет.
Помещение нашего Театра киноактера сдали в аренду. В святых для меня стенах, где когда-то звучали голоса великих мастеров сцены, открылся новомодный ночной ресторан. Днем там гуляли «новые русские» в малиновых пиджаках, коммерсанты и бандиты, а по ночам устраивались сомнительные дискотеки, где почти в открытую торговали наркотиками. Им нужен был обслуживающий персонал. И я пошел туда. Я, Заслуженный артист РСФСР, чье имя еще вчера гремело на весь Союз, устроился в этот ресторан обычным гардеробщиком.
Боже, если бы вы только знали, что это был за ад. Я стоял за стойкой гардероба, принимая тяжелые кожаные куртки, норковые манто и кашемировые пальто из рук людей, которые смотрели на меня как на пустое место. Я научился смотреть в пол. Я физически не мог поднять глаза на этих сытых, наглых, опьяневших от шальных денег хозяев жизни. Больше всего на свете я панически боялся, что кто-нибудь из них вдруг узнает во мне того самого лейтенанта Вараксина из «Человека в проходном дворе».
И иногда это случалось. Какой-нибудь подвыпивший коммерсант вдруг останавливался, присматривался и кричал на весь холл: «Слушай, мужик! Ты ж этот… актер! Ну этот, как его… из «Трактира на Пятницкой»! Гена, ты, что ли?!». У меня внутри все обрывалось, леденело, а лицо горело от невыносимого, жгучего стыда. Я натягивал на себя фальшивую, заискивающую улыбку и хрипло отвечал: «Обознались, уважаемый. Я просто очень похож. Берите номерок».
В эти моменты моя душа не просто плакала — она выла от боли. Каждый поданный рукав, каждая снисходительно брошенная мне мелочь на чай убивали во мне человека. Я подавал им пальто, а они, сами того не ведая, вытирали ноги о мою прошлую жизнь, о мои заслуги, о мое искусство.
Лекарство от стыда в граненом стакане
Жить с таким грузом унижения на трезвую голову было невозможно. Я нашел единственный доступный способ анестезии. Алкоголь. Друзья еще в молодости говорили: «Гена, ты прямо как Володя Высоцкий — заводишься с первой рюмки». В юности это казалось безобидной шуткой, веселой бравадой. Теперь это стало моим страшным проклятием.
Водка милосердно смывала острые углы реальности, она притупляла сосущую боль где-то в районе солнечного сплетения, она помогала забыть презрительные взгляды тех, кому я подавал верхнюю одежду. Я пил, чтобы выжить. Но в итоге алкоголь забрал у меня то последнее, ради чего я вообще терпел это унижение. Мою семью.
Фатима пыталась бороться. Пыталась искренне, долго, но наблюдать, как некогда сильный, обожаемый всей страной мужчина превращается в сломленного, опустившегося пьяницу — это испытание, которое выдержит не каждая женщина. Напряжение в доме росло.
Мы отдалились друг от друга. Антон вырос, он тоже стал актером, у него началась своя жизнь. Мои запои становились всё тяжелее, а просветы — всё короче. И однажды мы поняли, что мучить друг друга дальше бессмысленно. Произошел развод.
Моя жена и сын стали жить отдельно. А я остался один. Абсолютно, тотально один в своей опустевшей квартире. У меня больше не было ни работы, ни театра, ни семьи. Мой телефон, который когда-то не умолкал ни на минуту от звонков с киностудий, замолчал навсегда. Я сидел на кухне, смотрел в окно на серую московскую улицу и пил. Я разговаривал с тенями прошлого.
Иногда по телевизору случайно показывали старые фильмы с моим участием. Я смотрел на этого молодого, уверенного в себе красавца на экране и не верил, что это я. Мне казалось, что это какой-то другой, совершенно незнакомый мне человек, чью жизнь я по трагической случайности украл и безвозвратно испортил.
Внебрачная дочь, о которой я узнал слишком поздно, моя Ленка
Но вернемся в прошлое… Я всегда был увлекающимся человеком, и всесоюзная слава лишь подогревала это чувство внутренней вседозволенности. В тысяча девятьсот семьдесят шестом году, когда я был на самом пике популярности, а мой брак с Фатимой со стороны казался незыблемым, меня пригласили на съемки в Чехословакию, на легендарную студию «Баррандов».
В фильме «Звёзды на утреннем небе» моей партнершей стала очаровательная чешская актриса Зденка Бурдова. По сценарию между нашими героями вспыхивала пламенная любовь, и мы, как это часто бывает в нашей зыбкой профессии, не удержались на краю — перенесли эту экранную страсть в реальную жизнь. Это был бурный, сжигающий, но короткий служебный роман.
Съемки закончились, я собрал чемоданы и вернулся в Москву. Моя жена Фатима ни о чем так и не догадалась. В те благополучные семидесятые годы страшные запои еще не стали моими хозяевами, и я виртуозно играл роль примерного, любящего семьянина, трусливо оставив свой чешский эпизод в прошлом.
Я долгие десятилетия даже не подозревал, какие плоды принесла та наша короткая пражская встреча. Лишь в две тысячи четвертом году, когда я уже окончательно потерял всё — театр, семью, человеческое достоинство — и доживал свой век в одиночестве, прошлое внезапно постучалось в мою дверь.
Выяснилось, что в том самом семьдесят шестом году Зденка родила девочку. Мою внебрачную дочь Ленку. Она выросла без меня, стала известной тележурналисткой в Праге и сама разыскала своего опустившегося отца. Когда Ленка прилетела ко мне в Москву, прекрасно говорящая по-русски, взрослая и красивая, у меня просто перехватило дыхание.
Мой сын Антон мгновенно, с открытым сердцем принял свою новообретенную сестру, а я смотрел на них двоих и плакал от невыносимого, жгучего стыда. Судьба преподнесла мне этот жестокий урок: пока я долгие годы гнался за мимолетной славой, а потом топил свои неудачи в граненом стакане, где-то в другой стране прошла целая жизнь моего ребенка, к которой я так и не прикоснулся».
Хоспис: Последний приют забытого короля
За всё в этой жизни приходится платить по счетам. Мое тело, истерзанное стрессами, унижением и алкоголем, в конце концов выставило свой счет. Онкология. Страшный, неумолимый диагноз прозвучал как приговор, но, признаюсь честно, я воспринял его с каким-то извращенным облегчением. Это был конец моей затянувшейся, никому не нужной агонии.
Последние месяцы своей жизни я провел в московском хосписе. Я знал, что оттуда не возвращаются. Это была конечная станция моего пути. И знаете, что было самым удивительным в этом месте? Там было абсолютно не важно, сколько ролей ты сыграл, сколько у тебя государственных наград и званий.
Перед лицом надвигающейся смерти все маски слетают, оставляя лишь обнаженную, испуганную человеческую суть. В этих стерильных стенах пахло лекарствами и безысходностью. Ко мне иногда приходили… но в основном я лежал один, глядя в белый, равнодушный потолок. 23 февраля 2007 года, в День защитника Отечества — как иронично для человека, переигравшего столько военных! — мое сердце остановилось. Мне было 65 лет.
Мой уход прошел почти незамеченным. Страна, которой я когда-то отдавал всего себя, была занята своими новыми проблемами, новыми сериалами и новыми героями. Лишь несколько старых коллег и преданных поклонников вспомнили о том, что когда-то жил на свете такой актер — Геннадий Корольков.
